Чествуют юбиляра. Желают здоровья, денег остальное купим, чтоб все было и ничего за это не было, чтобы беды обходили стороной твой дом. Доходит до меня очередь, говорю: Желаю сытого брюха, чтобы мысли возвышенные не докучали, чтобы друзья не безпокоили лишний раз своими заморочками.

Чую, не глянулся мой тост. Хорошо, что я в компании свой не прогнали взашей, дали объясниться:

Дорогуши, я сказал то же самое, что вы желали, только попроще, без наворотов.

Смотрю, один задумался. А мне и того довольно!

 

***

Человек больше и лучше всего живет в детстве. Оставшаяся жизнь издержки той благодати.

А я экспериментирую со временем. Оно настолько быстро полетело, что такое ускорение вызывает неподдельный интерес, даже изумление, граничащее со страхом.

Читаем Евангелие по главе каждый вечер. Только начали, уже переворачиваю последний лист: нужно начинать чтение заново.

Каждый вечер ходим с Юрием Николаевичем вокруг дома с молитвой Крестный ход на ночь, еще отец завел такой порядок. В ограде высится куча расколотых дровишек. Договорились, что походя станем прихватывать по полешку и бросать в дровенник. Как ни велика была куча, а скоро изчезла.

Когда такие делаешь открытия, то понимаешь, что самое главное и важное, что можешь сделать, это читать Евангелие, Псалтырь и молиться. Прочее суета, тщета. Это научный вывод из моего эксперимента

 

***

 

В этом году из-за сильной жары неожиданно рано созрели арбузы. Надумал я побаловать своих старичков. С видом знатока выудил один из кучи навалом: хитрый азиат одобрительно цокал языком. Уложив арбуз в сетку, прицепили к безмену, я малость смутился ягода потянула одиннадцать кило. Дело не в деньгах, нести далеко. Отказываться не стал, прижал к груди и поволок полосатую чугунину под палящим солнцем через три квартала, мимо наглых собачонок.

Кавун впрямь оказался хорош. Ели его знакомые, незнакомые и стар, и млад. Позвали с верхнего этажа одинокую бабушку, прознал про арбуз соседский мальчишка: натрескался сам и ухватил кусок безработному родителю. За столом нас сидело четверо, арбуз убывал плохо, но бабушка Аня сказала, что у нее вечером будет гостья с малышом.

Я возвращался в нашу хибару, недолго ощущая себя счастливым. Такой тяжелый арбуз вдруг пригодился сразу многим. Не жаль оказалось ни денег, ни трудной дороги. И прощемило в сердце: Пусть остаток жизни моей будет, как этот арбуз! Раздать ее тем, кто жаждет. Главное, чтобы жизнь моя оказалась зрелой, вкусной и при том полезной. Пусть берут все по кусочку, пускай! Наверное, это и есть подлинное счастье раздать себя без остатка.

 

***

 

Иногда заходит на проходную маленькая девочка. Я сначала не понял, чем она поразила меня так сильно, в самое сердце. Да, глаза у нее хороши карие, грустные. Но что-то другое, не мог понять, что именно? Суну ей конфетку, она улыбнется, глянет глазищами, кивнет благодарно и отходит от окошка, а у меня до прихода сменщика нос щиплет.

Оказалось: девочка немая. Этот физический недостаток, когда я догадался, и оказался причиной того очарования. Девочка молчала понимаете?! в наше пустословное, развязное время недостаток вдруг обратился в достоинство.

Мне даже самому захотелось впредь молчать, чтобы так полезно озадачить людей обезверившихся и страждущих.

***

 

Невелик я писатель, но живой человек и хранитель своей, уходящей уже эпохи. И вам говорю пригожусь! Моими строчками спасаться, утешаться станете. Сами-то прилениваетесь вспоминать, да записывать, а?

 

***

 

В переполненном автобусе, поверх будничного разговорного фона неожиданно взлетел мальчишеский ломкий крик с задней площадки:

Думаете, вы народ? Вы бараны!

В толпе недоумение, возмущение, затем молчание.

До меня дошло тоже не сразу:

Что ты сказал, тварь? А ну, повтори!

Вы бараны! Какой вы народ! Кто хочет поспорить?

Я двинулся назад, с намерением наказать юного наглеца, но остановился не то струсил, не то признал его правоту.

 

***

 

Пожурил Херувим моих незадачливых сельских земляков за безпутно прожитые жизни. Со вздохом распахнул маленькую дверцу, откуда вылился ослепительный свет:

Заходите, горемыки!

И меня будто только заметил:

А этот? Тоже ваш?

Мужики замялись. Я со страхом ожидал ответа. Наконец, тот, что с синяком под глазом, которого я на днях жизни учил, нехотя буркнул:

С нами Наш.

Ну, давай, иди уже, снова вздохнув, Херувим ласково шлепнул меня по затылку.

***

 

Сижу на крыше, загибаю гребни. Дело движется медленно и не вполне верно. Лежачий фалец норовит выскочить, руки изнемогли колотить молотком об молоток, а по грохочущему громовыми раскатами железу струится трудовой пот это не есть литературная красивость, самому не верится, что так много во мне скопилось лишней воды.

Колочу и мыслю: На свете есть хорошие люди и очень хорошие. С теми, и с другими держи ухо востро. Лучший способ принять человека дать в руки косяк с посекольником и послать наверх, гнуть гребни. С большинством придется проститься.

Шутка? Как сказать! За десяток лет, что потрудился в церковной ограде, утвердился в банальности человек познается в деле. Такая проверка годится любому. Про священников молчу, а уж от говорливых мирян натерпелся. Замечу важное особенно опасен болтун разоблаченный.

Не разоблачайте болтунов, ребята! Себе дороже выйдет. Лучше заберитесь от них на крышу и загибайте гребни. Сюда они не полезут, снизу посмотрят-посмотрят, проголодаются и уйдут.

 

***

 

Разбирая наспех сложенные по зиме доски, ругал себя за небрежность влажные, почти сопревшие. Уже и живность всякая завелась там. Смотрю: суетится, переживает какая-то букаха подле кладки черных яичек. Для нее мое вторжение оказалось серьезным стрессом: бегает, за голову лапками хватается: Мои личинки, детки мои, что с ними будет! Они этого не переживут. Какое жгучее солнце! Губительные условия!

Пока нес доску до ее другого, надлежащего места, вспомнил: Ведь и моя мамушка за меня сокрушается, как эта козявка! Великая сила материнская забота! Какая благодать! Какое служение! Какая любовь!

Мы не столько живем, сколько приспосабливаемся к жизни. Жизнь не совсем то, что мы думаем со своей хозяйственно-рачительной точки зрения. Удивительно, но она много проще! И приспособлений к ней не так много требуется. В этом смысле букаха нас умней.

 

***

 

Я думал, что юношеская влюбленность непреходяща.

Оказалось, что заблуждался.

Я думал, что моя девушка (невеста, жена) долго будет молодой, как и я сам.

Увы, увы.

Я думал, что мой сын будет расти медленнее, чем я сам этого буду хотеть.

Это было справедливо лишь до года.

Я думал, что сыщется на свете человек, которому можно довериться безгранично.

Как оказалось больно разуверяться в этом!

Мне подумалось ужасное: После всех этих разочарований невыносимо и незачем дальше жить!

Но мой печальный опыт меня утешил:

Пожалуй, ты и здесь ошибаешься!

 

***

 

Вера Ивановна давно схоронила мужа, которого даже не смогла отпеть: он себя сжег по пьяной лавочке. Такую изощренную, лютую смерть себе избрал, наказав и себя, и род свой за отход от Бога, за утрату веры.

Вера Ивановна немолодая уже, рыхлая, беззубая тетка, работает дворником на нашем заводе и не сильно успешно воспитывает единственную дочь.

Она любит голубей, кормит их семечками. Голуби садятся ей на руки, на плечи. Меня птицы боятся, хотя я прочитал много добрых книг, разбираюсь в теоретическом Православии. Такая разница объясняется очень просто Вера Ивановна давно их уже кормит, а я только недавно сюда устроился вахтером на проходную.

 

***

 

Сменщик на вахте болтал пустое, а вышла суть: Было на нашем заводе три Ивана: Ванька-мудрый, Ванька-хитрый и Ванька-лапоть так их прозвали меж собой работяги за душевные качества. Что-то он мне про них еще балаболил, потом надоело, скомкал пустой разговор и говорит: В общем, все они умерли!

Я чуть не опешил от такого неожиданно мудрого завершения.

Все умерли переселились. И мудрые, и хитрые, и лапти. Вот ведь соль какая!

Позже еще удивил простяга, добавил: У всех Иванов остались детки. У Лаптя сын лапоть, у хитрого хитрый, у мудрого мудрый.

 

***

 

Сидел в сторожке, от нечего делать наблюдал: одним глазом за монитором, где отображен производственный цех, другим за заводским двором. На мониторе вспышки сварки, фигурки рабочих снуют туда-сюда, обслуживают станки и многооперационного робота. За окном асфальт серый, заводские корпуса застывшая картинка, скучная, а еще Еще небо! Небо, совершенно непричастное к этой пошлости.

С запада надвинулась темная дождевая туча, задул ветер, по асфальту застучали крупные капли дождя. Полной грудью вздохнула природа. За забором закачались рослые деревья, с них с недовольным карканьем разлетелись вороны.

А на экране монитора ничто не переменилось. Те же вспышки, то же будничное шевеление.

 

 

 

 

***

 

Кормлю воробья на заводской проходной. Есть тут у нас такой нахалюга, я его Чикой зову. Чика не ест семечки, если их не очистить от кожуры. И в клюв не возьмет. Прилетает, на самый порог комнатушки садится, ерепенится и вызывающе чирикает: Давай, чисти! Куда денешься! начнешь скармливать ему белые зернышки. Трудишься, покуда не устанешь: Чика их может склевать без счета.

Он и в других сменах вахтеров приучил. Я ж говорю нахалюга! А нам тут скучновато бывает, двенадцать часов смена. Такая отрада жизни

Пока кормил воробья, призадумался: Мы житейским событиям цену с ходу назначаем важно, не важно, маленько важно, сильно важно! Но на излете жизни у меня вдруг так все это зыбко видится. Гонялся за важным, поймал! оказалось не важное. На каких весах взвешивать? А может почистить семечек вот этому нахаленку из отряда воробьиных дело соразмерное открытию Америки или банковского счета?

Кто-то мой казус вовсе не поймет. Скажут: Гм. Другие историйки у этого маргинала позабавней и со смыслом А тут перемудрил! Ну, так и не напрягайтесь, не мучайте голову, еще сломаете чего доброго. Такие вещи не в голову в сердце брать следует.

 

***

 

Сторожа самые обезпеченные граждане нашего общества! Отчего так однозначно? Если ты сторож безсовестный, то любое, что есть на родном производстве, в принципе, может стать твоим. А если ты сторож совестливый, то тебе ничего лишнего не нужно, а значит ты подлинно безпечален обезпечен!

Не стану выпендриваться насчет своей совести, но ничего из заводского добра мне не желанно настолько, чтобы волочь его без спросу. Потребуется какая бросовая железячка, дак, подойду, спрошу у любимого начальника, до сих отказа не было! Наверное, мои просьбы пустяковые, не в перебор.

Я много работ переработал за свою еще недопенсионную жизнь. Курил работягой, вертелся предпринимателем, сидел и правил в начальниках. Даже безработным довелось погулять, и, доложу вам, здесь большое заблуждение, будто безработные не работают. Так же, как заблуждение, что всем работающим обязательно платят заработную плату. Вот я, например, давно уже вкалываю на литературном поприще, что есть непростой труд, и с него я не имел дохода материального вовсе, разве что похвастаться, так нечем пока.

Впрочем, похвастаться всегда можно, даже если и нечем. И некоторые настоящие писатели, к которым меня из ненастоящих причислили, выдав красную книжицу, маленько хвастуны. Толку-то! Хвастовство есть ни что иное, как самообман. Раздувался, раздувался, да и лопнул. А мне это надо?

Мне даже ничего не надо из того, что делают на нашем заводе. Так, разве бросовая железячка какая

 

 

 

***

 

Мне приснилось, что я повзрослел,

Сон был длинным, никто не будил

Дую кефир, утирая тыльной стороной ладони белые усы. Сколько всякой дряни выхлебал, пока остановился на кефире. Сердце щемит приятная грусть не от недостачи градусов в напитке, просто лето очередное завершилось, пролетев быстрее, чем в прошлый невесть уже который раз, и запросто даже может статься в последний.

Я во сне умирать не хотел,

Оттого и проснуться решил.

Через несколько десятилетий детское мироощущение почти совершенно утратилось. Почти

Что именно было там, я сказать не умею, но тихим ветром памяти принесет пушинку-воспоминание, протянет кроху по эфирным стенкам души, чем возбудится огромная радость.

Сказать не умею, но чего не было в детской программе, так это взрослой повинности преобразовывать живое время в неживые материальные свершения, дорогих людей вербовать в работники на такое нелепое производство.

На дни рождения нам дарили подарки, которых мы так ждали, считая долгие тогда дни, но в будни нам вполне доставало для счастья земли и неба, леса и воды. И возможно, что без этих нарастающих дат, учрежденных взрослыми, нужды в учете времени не возникло бы вовсе. Весна, лето, осень, зима тогда это были не годовые кварталы, а блистательные разновидности сказочного бытия. Именины, например, тоже ведь никоим образом не привязаны к возрасту в церковном круге повторяющийся Праздник, День Защищенности безо всяких там армий, больший, чем все военные парады. День смиренного Ангела, небесного Покровителя.

Взрослые много чего зряшно напридумали. И мы послушно и доверчиво меняли землю и небо, воду и лес на пластмассовых кукол, железные пистолетики штампованные знаки родительской любви. Игрушки менялись по принципу на более взрослые; мы росли, развивались, возможно, в развитии том больше утрачивая, нежели приобретая.

Говорят, прошлая власть была нехороша, что нам иную строить следует жизнь. Но жизнь не строят: здесь тоже взрослая, зряшная придумка.

Я, вчерашний торопыга, преспокойно пью кефир в свое дежурство на проходной провинциального заводишки. Мне некуда рваться; на бугре, в доме престарелых доедают вечерние таблетки вчерашние стахановцы и стахановки; мы с ними недавно вместе читали молитвы, а в оставленном мною мегаполисе кишит муравьиная жизнь.

Удивительно просто устроен этот мир. Удивительно просто! Чтобы понять эту простоту суетному большинству приходится заболеть онкологическим заболеванием, потерять близкого человека, пойти на войну.

Меня же просто ударили пыльным мешком по голове. По крайней мере, так утверждают очевидцы.

 

***

 

Возвращаюсь с Питера до Новгорода транзитным автобусом; дальше он пойдет на Старую Руссу. Теперь даже на таких, относительно коротких маршрутах, часто задействованы два водителя в два руля.

Эти двое, на первый взгляд будто бы разные один большой, волосы цвета пакли и такие же плотные и лохматые, другой маленький, вязаная шапка натянута на уши он так и не снял её в протяжении всей поездки; а приглядишься близнецы по природе; у обоих грубой выделки лица, по небрежной добротности изготовления напоминающие тележные колёса.

Маленький рулит до Чудова, а патлатый сидит рядом, кофе пьет они беседуют на незатейливые темы и молчат без напряга. Вечереет. В правом углу лобового стекла разлито багровое зимнее солнце к морозу, возвышенная простота случайно выстроенной мизансцены трогает мне душу, аромат кофе дополняет красоту явленного образа. Чувствую и эти люди, и я сам, и то, что вокруг это всё цельное, одно. И уже не тщусь удержать, не томлюсь невозможностью сохранить благодатное мгновение, потому что знаю: оно навсегда со мной, никогда не пропадёт, никуда не денется, так же, как со мной навечно мои отец и бабушка, деревня моего детства и даже то, что ещё не свершилось. Моё! Навсегда! Ныне и присно!

Наверное, так обретается любовь ко всему сущему!

 

***

 

В другой смене сторожей был мужичок, которого напарники почему-то называли уменьшительно Валериком. Мне это казалось странным: ему по годам за полтинник, в прошлом военный лётчик майор стратегической авиации. Когда я сменял его на третьем посту, мужичок дисциплинированно дожидался, пока приму пост; в отличие от остальных, что навстречу кричали: Всё путём, я на автобус!

Однажды его попросили выйти не в очередь, в нашу смену. Выходной день, бдительность никакая. Скука, одно занятие языки чесать. Валерик и здесь оказался на высоте: больше молчал, односложно отвечая только на конкретно поставленные вопросы. Вот ведь, офицер! подумалось: Не то, что я болтун! я уже сердился на его товарищей, так унизивших достойного человека.

Ранним утром служба завершалась, должны подъехать сменщики.

Как выходные проведёшь, Валерий Сергеевич? не удержался я от очередного вопроса. Лицо его внезапно расплылось в блаженной улыбке, так что уши оказали себя большими и подвижными.

Возьму пару флаконов пивасика и буду в стрелялки играть! ответил вдруг с детской непосредственностью.

Я опешил:

Стрелялки?

Да! Мне сын поставил игрушку. Только обязательно с пивасиком!

?!

ну, как тут наш Валерик? громогласно вопросил появившийся Петрович, бывший начальник районной угро, Не опозорил нашу смену?

Я поплёлся к своему шкафчику. Эх, Валерик! Валерик ты и есть!

В автобусе отвернулся, хотя Валерик, уютно устроившийся у окна на мягком сидении, призывно махал рукой. Повод, конечно, не важнецкий для обиды, но отчего-то как в душу ударил меня этот беззлобный мужичок, бывший русский офицер. Увы, сегодня огромное большинство населения не видят греха в пивасике и стрелялках. А жизнь, превращённая в жизнёшку, становится отравой уже для следующих, только обдумывающих житьё.

 

***

 

Стою в очереди в заводской столовке; ушки, как всегда, топориком от нечего делать, да по избытку слуха. Впереди обсуждают впечатления прошедших праздников речь не идёт ни про Казанскую, ни про Минина с Пожарским, а про открытие в нашем городе гипермаркета вызвавшее столпотворение, которое неизбежно войдёт в новгородскую историю неприглядных дел. Слава Богу, что я там не был!

Вчера рано утром вышел, собаку выгуливать, говорит один лысоватый дядечка моих лет, глянул на небо и ахнул! Полумесяц и одна яркая звёздочка рядышком, как на картинке. А больше ничего, чистое небо!

Я ночевал эти несколько дней на даче наслаждался тишиной и покоем, топил печку, занимался благоустройством двора, да как умею молился. На Казанскую съездил, причастился в Успенской церкви, что в Колмово. Вернулся снова на дачу, весь остаток дня пребывал в благодатном настроении. Спать лёг пораньше электричества нет, темнеет рано; прочитал главу из Евангелия и, экономя керосин, скомандовал себе отбой.

Ночью похолодало пришлось ближе к утру подниматься, подтопить печь. Вышел из домика, вдохнул бодрящий, морозный воздух и умилённо, долго ещё смотрел на звёздочку с полумесяцем, как на поздравительной открытке огромного формата помещённые на просветлевшем небе.

Я и не подумал тогда, что картина эта явлена не мне одному; что ещё кто-то сейчас восторженно запрокинул голову.

Отчего-то мы отказываем другим в праве быть хорошими, будто они и не люди, а декорации какие-то нашей личной премьеры. Полагаем, что закаты, восходы, тревоги и радости трогают по-настоящему лишь нашу собственную душу оттого ли так мало жалеем других, не оттого ли не умеем любить? И откровением оказывается, если от кого- то, какого-то лысоватого или рыжего воспринимаем наши мысли, наши чувства и открытия. Но если впрямь понимаешь, что они подобны тебе бедолаги-счастливцы, то делаешься способен воспринимать их, как ближних своих любишь и можешь за них умереть. А тогда уже до настоящего счастья рукой подать!

 

 

 

 

***

 

Противный, ветреный снегопад. Наконец мой автобус! Вскочив в уютный салон, отряхиваюсь и невольно примечаю двух девушек, сидящих рядышком и мирно беседующих. Голову одной глухо покрывает нарядный платок; под которым светится лицо без косметических излишеств: чистое, весело оживлённое, но одновременно скромное, не вызывающее.

Я что-то давно не встречал таких лиц почти ликов. А когда девушка поднимается со своего места на выход, то, кажется, что все пассажиры с явным удовольствием смотрят на красавицу одетую в обычное в общем-то демисезонное пальто, но длиннополое, под которым ещё более длиннополая юбка; два-три шага по салону до дверей сообщают походку величавую, но без нарочитости какая чудная девушка! словно из иной жизни.

Мне становится жаль девочек-подростков в коротеньких курточках-отымалочках, оказавшихся рядом. Затянутые в джинсу, с безвкусно размалёванными, совсем юными, но уже вульгарными мордочками, они смотрятся жалко на фоне настоящей красоты, о которой мы уже начали забывать. Красоты естественной, настоящей!

С шипением захлопываются дверки, я перевожу взгляд в окно, где густо опадает снежными хлопьями нависшее на крыши многоэтажек небо и город кажется мне безмятежно-сказочным, как в детстве. Иной мир, иного духа.

А ведь он такой, как и прежде мой город, просто поменялся я сам. И, увы, не в лучшую сторону!

 

***

 

Сейчас зашёл на сайт архива Министерства обороны, где выгружены данные по солдатикам, павшим на Великой Отечественной. В поисках сродника попал на однофамильца, узника немецкого концлагеря, умершего от болезни. Немецкая карточка, заполнена педантично на момент поступления военнопленного кригсгефангена: рост метр семьдесят два, голубые глаза, здоров (гезунд), мама Мария Фёдоровна, место рождения город Бобров. Фотография, откуда напряжённо по приказу, смотрит давно и трагически ушедший из этого мира человек. Он вымученно смотрит в фашистскую камеру, а оказалось, что на нас своих потомков, тогда не подозревая, что его мучители, сами не желая, сделали благое дело через это фотографическое издевательство педанты сраные! Он не ушёл в забытье, а напомнил о себе и как! После такого экскурса в историю кажутся ничтожными мои литературные потуги.

Но, не сгинь он в крематории, рубил бы уголёк в шахте, али токарил на заводе, выпивал, да иногда проклинал судьбу. Много лучше было жить безбожным совком? А там, может, отдал последнюю крошку хлеба соседу по нарам и воспарил Духом над судьбой, уготованной ему немецкими, да советскими вождями.

ВСЯ ЗЕМЛЯ! Вся земля усеяна, замешена человеческими останками, воздух пропитан глухими стонами; судьбы человеческие примитивно страшны, в простоте трагичны и тем величественно прекрасны.

Господи, спаси люди Твоя! Господи, ведь Ты же знаешь, что делаешь! Правда же?!

 

***

Отчим стоит передо мной седая борода с блёстками тающего снега; прищуренный, детский взгляд довольный, радостный: занимается приятным делом заготовляет в лесу дрова. Посмотрел бы на него древний крестьянин смеялся бы, знать! в руке ножовка; ей не брёвна вагонку резать; сам обряжен нелепо в болоньевую куртку, вспоротую хищными клыками сухих веток, оттуда свисают белые пряди синтипона.

Дедушка, ну чего ты мучаешься! говорю в который уже раз Возьму бензопилу у Юрки, разделаю мигом, что ты за неделю наработаешь!

Он будто не слышит меня, а я не настаиваю. Любо ему, пенсионеру, промышлять в зимнем лесу он же не только дрова заготавливает, но и порядок там наводит подбирает сушняк, прореживает осиновый безпредел и знаю, что сладко вспоминает свою прежнюю деревенскую жизнь.

Ох, уже эти дрова! Знать в генах сидит у нас боязнь остаться без дров на холода, хотя и зимы теперь смешные, и центральное отопление, газ в городских квартирах; убийственная система диван-телевизор массово поражает потомков ушкуйников.

А мы, последние могикане, убредаем при любой возможности на свой юродивый хутор из двух дачных домиков и сарая с огородом подобие крестьянского хозяйства, где всей скотины-то свободолюбивая кошка, которая ни за что не согласна жить иначе, как на природе. И ходит дед Муську кормить каждый день бурчит, ругает своенравную живность, а та, как он щурится, мурлыкает и трётся о драную штанину, выпрашивая вкусненького.

А что бы ты делал без меня, старый, мяу! кажется, спрашивает насмешливо Какую бы легенду изобрёл для бабки своей?

На кормушке синицы треплются с воробьями, на пруду вздулся по-весеннему лёд, угрожая лопнуть, но не время ещё будут морозы, будут снега: зиме в конце января глупо совсем отрекаться от должности. Я топлю печь и размыто вижу через влажное стекло деда, волочащего из перелеска очередную корягу, которых уже целых ворох навален около моего крыльца он и мне припас такого добра. Ох, уж эти старики!

Недавно схоронил я тестя лампада теплится у образов, сорока дней не минуло ещё читаем Псалтирь. Тесть тоже был заготовщик дров тот ещё, Царство ему Небесное! И хотя верно говорят, что у гроба карманов нет, но при чём здесь это! человек умер, а дрова напилены, наколоты и сложены в поленницу, что здорово! будут растапливать печи, как лампады возжигать в память выстроившего дом и ушедшего в мир иной человека.

Суточный круг, недельный, годовой, жизненный Велик человек; велик именно тем, что жалок, но дерзает на многое, неприметно приобщаясь Вечности.

Иных проводил я уже: род-ную землю горстями бросал на род-ительские гробы. На дедовой, старой могиле выжигал трухлявую берёзу, поднявшуюся, пока мы с батькой расточали молодость по советским уставам. И теперь сухая поленница странно воспомнит мне, что дням нашим положен предел здесь, на этой земле, и что существует вот такая простая и добрая забота заготавливать впрок дрова. И энергия тепловая вопреки законам физическим способна преобразиться в другую энергию молитвенной Памяти, не должную иссякнуть, покуда живёт наш род и дай Бог, чтобы жил он до скончания века! Для того и горит лампада у образа Спасителя нашего!

 

***

 

Представьте живут два брата: один умный, практичный, успешный, второй идеалист не от мира сего, мало чего приметно достигший в жизни, но так же сильный по своей иной сути, яркая личность. Идёт время, оба брата живут по своим различным правилам один достигает материального благополучия, но отчего-то тоскует, переживает о чём-то неведомом; второй в тюрьме сидел, скитается, но чем-то счастлив.

Старший брат, до поры относившийся к младшему до поры с насмешливым неприятием, вдруг обнаруживает, что тот по-своему прав, не сильно связывая себя житейскими заморочками, что он не так уж безответственен, как казалось старшему прежде просто у того другие жизненные приоритеты. Старший твёрдо сознаёт, что нет ему ни нужды, ни возможности ломать собственную жизнь в унизительной попытке подражать младшему. Но он готов уже внести некоторые коррективы в собственную житейскую практику, отказавшись от только прагматического отношения к окружающей действительности. Так якобы совмещаются в одной душе практический интерес и идеалистическая отрада.

Но, если мы хоть немножко веруем, что Святое Евангелие истинно в своём откровении: Не можно служить двум господам. Невозможно служить Богу и мамоне!, то отчётливо понимаем тогда, что подобный компромисс невозможен. И что протестантское христианство есть безнадёжная попытка поместить Спасителя в своём личном имении, не отказываясь вроде бы ни от Того, ни от другого.

Здесь говорю о Европе и Руси двух братьях. Здесь говорю о моих сродниках. Снова и снова убеждаюсь, что в этом мире всё имеет свои тождественные аналогии.

 

***

 

Вчера возвращался со всенощной на дачу, где намеревался ночевать. Вышел из освещённого салона автобуса с прочими, немногочисленными в это время пассажирами, но побрёл не с ними в сторону многоквартирного дома, стоящего на краю посёлка, а В НИКУДА по асфальту, теряющемуся вне света автобусных фар. Я шёл, оставив сзади цивилизацию и равнодушно-недоумённые взгляды кондуктора и водителя: куда, зачем? в кромешную тьму уходит этот странный мужик в камуфляже; лицом в грозное, вспухшее Вечностью небо и всё во мне ликовало и пело: Я живой! Я могу быть там, где нет места безумному большинству! Я приду сейчас в свой домик, истоплю печь и буду читать Псалтирь! По-весеннему толкался оттепельный ветер в ушах, но я не втягивал голову в воротник, а кусты в придорожных канавах даже не пытались пугать меня своими меняющимися очертаниями, потому что знали, что идёт СВОЙ.

***

 

Смотрел фильм И жизнь, и слёзы, и любовь Николая Губенко. Герои фильма старики, открывшиеся через интерес к ним, к прожитому ими. В фильме прозвучала фраза: Таких людей на Руси ещё довольно Довольно Я неВОЛЬНО задумался о смысле слова ВОЛЯ. Уже много размышлял о нём, но, видимо, до конца не постиг и, наверное, не постигну в этой жизни никогда. Подбираясь к пониманию теперь как бы с другого конца, прихожу к выводу: ВОЛЯ есть некая ПОЛНОТА. Отщипни от неё хоть малый кусочек, отними самую малость и это будет уже НЕ - ВОЛЯ, то есть ВОЛЯ, повреждённая грехом человеческого несовершенства. ВОЛЯ есть безконечность, к которой стремится предел человеческой земной жизни, никогда её не достигая. ВОЛЯ как круг сыра, которого не коснулся нож врага рода человеческого.

 

***

 

Дядька Лёня, упокой Господи его безхитростную душу, имел слабость насчёт выпивки. Однажды, возвращаясь с мероприятия, услышал слабое повизгивание из придорожной канавы. Завязка истории классическая в канаве барахтался слепой щенок, недотопили дядька Лёня принёс его домой, где неласково был встречен своей сожительницей, заявившей, что тот всё равно умрёт, потому что совсем маленький.

А вон, Муська выкормит его! отвечал дядька Лёня, втайне радуясь, что негодование женщины обрушено не на него самого.

Тю! Подпустит кошка твоего щенка к своему котёнку! Лучше скажи, где нализался опять!

Муська решила иначе, сама проявила интерес к жалкому, пищащему комочку выпрыгнула из корзины, в которой находился единственный оставшийся в живых её малыш и, обнюхав щенка, тут же принялась его вылизывать. Видимо, когда у неё забрали детёнышей, в кошкиной голове случилось лёгкое помешательство. Недаром она день напролёт шоркалась по всем углам.

С тех пор у неё под брюхом копошилось двое существ. Прошёл месяц: Муська, исполнив задачу, исчезла из нашей истории. Котёнок и щенок продолжали совместную жизнь вместе ели, гуляли, спали, прижавшись друг к дружке. Они скоро стали совсем разными, но кота совершенно не смущало, что его братец лохмат и в несколько раз больше.

Собаку поместили в будку, посадив на цепь. Кот перебрался следом. Пёс стал сильно злым; когда срывался с цепи, вся округа замирала. Кот же его совершенно не боялся; они лакали с одной миски непонятно, как могла нравиться коту похлёбка, что замешивали для пса из картофельных очисток, да дешёвых макарон возможно, он был просто солидарен со своим молочным братом.

Наступила зима. Кота звали в дом, но он смотрел из будки немигающим, презрительным взглядом и не двигался с места. Куда ещё! собачий тёплый бок много уютней и безопасней. Ведь люди когда-то утопили его настоящих братьев и сестёр, а потому какая может быть им вера?! Уж лучше кошке с собакой жить!

 

***

 

Деньки славные выпали на Святую неделю. Солнышко катается по голубому небу, ветерок ни тёплый, ни холодный, бодрящий; на нём быстро просохла непутёвая дорога, что ведёт к моему убежищу возвращаюсь с работы в ботиночках, под ноги не гляжу, а запрокинул голову, потому что с каждого, уже нежно зеленеющего деревца вдоль моего пути заливается птаха, каждая на свой оригинальный лад.

Прежде, возвратясь, начинал вечер с топки печи и ужин нагреть, и прохладно за день делалось в домике. Теперь нужды такой нет: тепло, да газовой плиткой обзавёлся чаю нагреть пяти минут достанет. Во сколько темнеет? и не знаю, ложусь и засыпаю засветло.

Переодеваюсь в спецовку и спешу обратно на улицу, там так хорошо! Развожу костерок на полянке, на старом кострище, дождавшись жара от углей, бросаю в него лоскуты истлевшей плёнки полиэтиленовой, выбираю гнилые сучья из вороха пиленых дров. Вдруг мне кажется, что кто-то кусает меня в бок. Только что я разворошил муравейник, самочинно устроенный лесными, мелкими мурашами под углом веранды, в прелых деревяшках. Наверное, они мстят мне за поруганное жилище! Задираю рубаху.

Опа! А это не муравей! Близоруко щурясь, обнаруживаю чёрную точку, впившуюся в бок. Мне делается сильно не по себе. Это дело не щуточное. Надо же! вроде глухо обмундировался, да подцепил супостата! Дома беру флакон с одеколоном, поливаю клеща и размышляю, как его лучше удалить, чтобы целиком. А тот уже выскакивает, как ошпаренныйиз-под моей кожи не нравится ему Тройной-одеколон! Я лишаю обидчика жизни, самому остаются терзания и сомнения. Неужели клещ энцефалитный?!!

Ночью снятся жуткие сны.

Утром, придя на работу, захожу в соседний кабинет. Мой непосредственный начальник жуёт традиционный утренний бутерброд, перекладывает бумажки.

Сергей Владимирович, а меня клещ в брюхо укусил!

Тот окидывает меня своим подчёркнуто-серьёзным поглядом, за которым, знаю, скрывается смешинка:

А я тебе говорил, что тебя там зарежут, на твоей даче!

Вы меня простите, если что... Я ведь плохой работник!

Ничего, найдём экскаватор, песку привезём!

Мы с Ромкой у Вас шоколадку украли... Чего уж теперь!

Он настораживается:

Какую?

Озорную Алёнку!

Он машет рукой:

Я эти не люблю!

Потом уточняет:

Так он уже у тебя крови напился?

Нет, только укусил. Я его вовремя заметил и удалил!

Начальник снова машет рукой:

Тогда поживёшь! Он заражает после, когда насосётся.

Точно?

Ну!

Я выхожу из кабинета, но прежде чем доводчик захлопнет дверь, говорю назад: А шоколадка та, наверное, не Ваша была! И работник я хороший!

Он снова машет рукой, кусает от бутерброда и рычит с набитым ртом:

Как там смета по пятьсот первому корпусу? Смотри, дождёшься!

Обломок ворованной шоколадки лежит у меня в ящике письменного стола. Ещё успею чайку хлопнуть до планёрки.

 

***

 

Возникла у меня надобность получить справку по телефону. Набираю номер. Отвечает совсем юный девичий голосок:

Справочная служба ноль восемь. Здравствуйте. Четвёртая слушает.

Я говорю:

Здравствуйте, девушка. Мне бы уточнить... Только... можно, я по имени вас буду называть? мне так легче общаться.

Пауза. Девушка замялась ситуация нестандартная выходит; не по инструкции отбарабанить справку.

Нет, лучше четвёртая!

Ну, говорю, как желаете! Подскажите мне, пожалуйста...

Узнал, что хотел, положил трубку, а дальше думаю: Отчего это такой порядок заведён в подобных службах нумеровать людей, наподобие, как в фашистском концлагере. Ну, ответила бы она мне, предположим: Справочная служба, слушает Нина Сергеева! Чем хуже? Тем, что какой-то патологический тип начнёт засорять эфир глупыми разговорами? Так ведь обезличка ещё больше к баловству располагает хамы начинают воспринимать пронумерованных угодников, как роботов, с которыми можно всё, что угодно себе позволить.

Нет, хорошие мои! давайте будем называть друг друга по имени. И, желательно по отчеству, дабы уважить память своего родителя! Отчего нет?!

 

***

Ходили с мужичком из электроцеха по подстанциям, делали обмеры. Подстанции разбросаны на огромном акроновском пространстве, пришлось побегать. Идём мимо шипящих, грохочущих труб и этажерок, а около подстанций деревенские заросли крапивы, здесь тихо и щёлкают соловьи.

Ступаем в полумрак очередной каменной коробки, электрик заботливо прикрывает железную дверь, хотя на улице отличная погода, и случайные люди здесь не ходят.

От кошек, говорит, Они нам столько хлопот причиняют.

Пока пишу данные замеров, развивает тему:

Хорошо, если на фазу попадёт. Её малость тряхнёт током и всё. А вот если на две... Сажа, копоть, аварии. И жалко их. При том кошек на заводе прорва развелась. Вчера одну всем цехом ловили. А поймали, опять проблема куда девать?

Недавно на азофоске авария случилась. Кошку погибшую выбросили, аварию устранили. А на другой день звонят: опять что-то пищит. Я пошёл... А там котята... Слепые ещё. Прямо в электрошкафу. Потому и не уползли, что слепые.

Утопили?

Не, мужик с цеха домой забрал.

Идём дальше. То шум-грохот, то пение соловьёв.

 

***

Отправились мы с Юрием Николаевичем на родник за водой. Проходим мимо развеселой компании молодых сосенок, дедушка говорит, махнув рукой в их сторону: Верно говорил Владимир Алексеевич сеять надо! Это мы с ним натрусили семечек из шишек. Посмотрите, как они теперь веселятся!

 

***

 

Будит меня энергичный стук. Смотрю на часы: шесть утра. Вспоминаю, где нынче заночевал у себя на даче. Удивительное дело! частные владения в непрестижном Сырковском дачном массиве, кому бы это быть?

Выглядываю в окно. К стене домика когда-то прислонена мной еловая жердь: теперь сидит, долбит деловито сухую древесину обычный дятел обычный для человека, живущего в природе и совершенная небылица вчерашнему горожанину.

 

***

 

На международных гонках соревнуются джипы-внедорожники от ведущих автомобильных фирм мира. Здесь и Судзуки и Хаммеры, со всякими независимыми подвесками и прочими наворотами. Трасса сверхсложная, пересечённая, машины часто ломаются. А чуть поодаль неутомимо болтается русская буханка фургон УАЗ. Один из зрителей спрашивает: А эта тачка что здесь делает?. Другой машет рукой: Она вне конкурса. Для аварийных ситуаций!

Вот вам ещё один образный ответ на извечный вопрос, что такое Русь в судьбах мира.

 

***

 

Когда работал начальником отдела, в наше архитектурное управление забрели две зарубежные личности: парочка гусь, да гагарочка. Его фамилия Schmied (кузнец), а ее Кузнецова. Он директор фирмы в Швейцарии, она его переводчица. Меня вызвал начальник управления, прихожу сидят, кофий пьют. Начальник вокруг них вьется, сам же ни шиша не понимает чего они от нас хотят? Оттого и меня позвал, да для пущей представительности, язык знаю.

Я поначалу тоже ничего не понимал. Понял, когда прошло время, когда узнал, что они муж и жена. Когда они мне по электронке прислали кой-какие материалы.

Суть такова. Эти ребята, на манер Чичикова, болтались по матушке-Расее, предлагали интеллектуальные услуги по разработке энергосберегающих мероприятий. Наши чинуши, падкие до всего иностранного, с удовольствием принимали мелкие презенты, сувениры и подписывали ни к чему не обязывающие бумажки, удостоверяющие, что разработки состоялись. Накопив таких подписей, хитрецы направлялись в Москву, где чиновник высокого ранга за толику немалую увеличивал Швейцарии лимиты на газ на миллионы кубометров, в счет внутренней экономии. Я им ничего не подписывал. За начальника не поручусь.

Способов одурачить русского Ивана множество. Но кто в дураках окажется под конец? вопрос. Вот, читаю книгу, про первую мировую: союзнички, французы и англичане тянули с атакой, заморозили западный фронт, сознавая, что каждый день обходится России в двести тысяч убитых и раненых.

Мы разные. Этот глуповат, да честен, а тот по-рациональному умен. Кто ближе Богу, кто в выигрыше? Поживем-увидим. Последние могут стать первыми.

 

***

 

Мой бывший однокашник, как человек способный во всех сферах, преуспел давно и значительно Хонда с кондиционером была у него уже в начале большого передела. Он спал на гидрокровати с подогревом, мужики за сотку волокли, обливаясь потом, на его девятый этаж супер-аквариум. Но быстро Сереге приедалась престижная жизнь аквариум летел с верхотуры на асфальт вместе с дорогущими рыбками, гидрокровать оказывалась изполосована ножом для резки бумаги, жена убегала из дома к матери, а Хонда билась в результате гонок по ночному городу Серега наступал на стакан.

В чем тут гвоздь?

Нет ничего лучше, чем въехать на тридцать четверке в справедливо поверженный Берлин, понимаешь?! И речь не идет о мести или о своей исключительности,ведь настоящему русскому так же здорово отдать последнюю рубашку по-настоящему нуждающемуся или намыть горшок из-под тяжелобольного.

Но на это нужно иметь силы. Нужно состояние духа. Я думаю, они есть. Но хранятся и копятся где-то под спудом. Всему свой срок.

 

***

Наскучив огородными трудами, решил я развлечь себя рыбной ловлей на своем прудике. В основном здесь водятся небольшие карасики, которых поедает Муськин кавалер серый кот Гришка, сама Муська и на колбасу-то не всегда смотрит. Но на рыбалку спешат оба: скучна кошачья жизнь! только возьмусь за удочку, а два хвостатых бездельника уже заняли лучшие места в партере.

Обычно получается так: я очередного карасишку бросаю на траву Муська обнюхивает рыбку, возбужденно помахивая черно-смоляным, пышным хвостом и отходит. Тогда настает Гришкин черед: припав к земле и напрягши уши, будто ожидая нахлобучки за прошлые повинности разрытые грядки и порушенные поленницы, котяра работает челюстями.

Сейчас, после чуть заметной поклевки, я подсек и понял, что зацепилось нечто приличное. Удилище выгнулось дугой, леса стремительно прорезала воду к противоположной стороне пруда. Что тут соделалось с моими наблюдателями! Они принялись с истошным мяуканьем носиться вдоль берега, не отводя глаз с пляшущего над водой поплавка.

После некоторых усилий мне удалось приподнять рыбину со дна, сверкнул желтовато-смуглый бок крупного линя. Мяуканье и беганье усилились. Казалось, что кошачье семейство вопияло: Дайте же нам подсачек!

Да, без подсачека здесь было нечего делать! После короткой борьбы линь сорвался.

Кошачьи страдания возросли до высшей октавы, завершась самым неожиданным образом. Муськина нервная система не выдержала, и кошка сорвала зло на бедолаге Гришке. Тот, обычно уравновешенный коток, сам сейчас не удержал себя в лапах: по траве покатился черно-серый вздыбленный ком. Прокатившись так несколько метров, ком распался Гришка с пронзительным воем бросился наутек, Муська же, вереща, гнала его, покуда их крики не затихли в июльском безмятежье.

И я чуть не впал в истерию безудержного смеха. Лишь солнце невозмутимо нависало над моей епархией, да где-то среди берез деловито потрескивали сороки.

 

***

Морозы не отпускают. Семейство котят в обувной коробке на лестничной клетке пережидает зиму, тесно прижавшись друг к дружке иначе не выжить.

Вот, так и нам бы себя вести следовало. А там, глядишь, и весна...

 

***

 

Женщины в ожидании автобуса любуются покрасневшей от мороза плетью дикого винограда на балконе соседнего дома: Какая красота! Подле их ног ночными хулиганами из урны вывалена куча мусора бутылки пустые, сигаретные пачки.

Я здесь не похулить их вознамерился напротив, нам важно научиться видеть красивое в жизни, пренебрегая бытовыми мерзостями. Недаром говорится: пчелы летят на цветы, а мухи на помойку.

А прибирать за собой, конечно, следует. И за другими тоже приходится.

 

***

Бабье лето в Питере. Гуляю по Дворцовой набережной, перехожу мост. Вокруг меня кишит молодежью, туристами, я сам теперь будто турист, думаю, взбудоражен криком чаек и шлепками волн по граниту: Отчего так? Когда жил и работал здесь, много ли сюда выбрался? И кому на самом деле принадлежит этот город? Тем, у кого прописка на или студентам и приезжим?

Бедняги, оставившие вотчину ради карьеры и благ цивилизации! Что знаете вы про белые ночи, про театры, музеи и архитектуру великого города, куда так стремились? Час в жертву переполненному метро, восемь часов трудовой повинности, еще час на транспорте и полтора возле телеящика с банкой пива в руке ваша здешняя жизнь!

Примета современного человека индивидуализм, гордая самодостаточность. При том не умеет испечь хлеба, страшится одиночества, селится кучно, да недружно.

 

***

Человечек-мозг сидит, дымя сигаретой, перед монитором, нажимает на кнопки и пожирает информацию. У него рахитичные ножки, желтая кожа лица, он любит футбол и его интересуют любые новости.

Человечек-желудок, дождавшись конца рабочего дня, спешит в магазин и, упав перед телевизором, поглощает бутерброд с ветчиной, запивает пивом из яркой банки.

Человечек-мышца крутит педали велотренажера, хватает штангу совершив несколько качков, спешит к зеркалу долго, с пристрастием всматривается.

Человечек-нерв обличает очередную несправедливость, жалуется на разрушенное здоровье.

В центре земли хохочет змей, свивая и развивая аспидные кольца:

Наддай, наддай прогрессу! рычит клевретам.

 

БАРСИК ПОЙМАЛ МЫШЬ!

 

С такой новостью Юрий Николаевич наделал много переполоха среди меня одного бабушка Аня сей день не приехала на сельхозработы по состоянию здоровья: ей восемьдесят пять исполнилось в мае, на Николу-вешнего.

Есть отчего переполошиться! Барсик по общему убеждению (среди меня одного, ибо баба Аня кота ублажала чесала пузо, кормила всякой всячинкой, Юрий же Николаевич мнения не имел) ни на что не годился, кроме как гулять, орать под дверью или дрыхнуть в самом неподходящем месте. Ему давали трепку все окрестные коты и даже молодые котишки, хотя кошки у этого блудни были все в положении. Никчемный кот!

И вдруг Барсик поймал мышь! Что ж, теперь я допускаю, что Земля сойдет с орбиты или даже, что наши президенты-двойники озаботятся моральным здоровьем нации, окромя выдачи колбасы и чесания пуза своему народу. Этак и мы начнем ловить мышей, которых расплодилось в нашем отечестве видимо-невидимо. Только прошу не путать мышей с террористами. Под мышами разумею развал народного хозяйства и разруху в собственных головах.

 

КОМАРИК

 

Если запустить комарика в банку трехлитровую он будет летать внутри, о стеночки тыркаться. Запусти его в малюсенькую баночку, из-под детского питания и там станет тыркаться. Многие люди напоминают мне комариков, запущенных в банки различного литража тыркаются о стеклянные прозрачные, но твердые, непреодолимые стеночки.

А что есть человек духовный?

Он не в баночке. Он в свободном пространстве. И тыркаться ему не обо что.

 

 

ОКОЛОПРОИЗВОДСТВЕННЫЕ МЫСЛИ

 

Иду с работы на обед в нелучшем настроении, поругался со скобарем из-за ерунды. А еще моя сестра тяжко умирает. Изнутри ее пожирает множащаяся неисправность, рак.

Через проходную легко закатывается новенькая иномарка, из окна мне машет рукой знакомый тип вчерашний поп-расстрига, он тоже устроился на этом заводе.

Мне ли осуждать священников?! Но теперь вдруг складывается в цельную картину больная сестра и внешне здоровый, будто преуспевающий человек, у которого, возможно, злокачественно поражена не физическая, а душевная суть.

Мы все больны. Все мучительно умираем. Морфий обезболивающее средство для тела. Суета наркотик для обезболивания души.

Какая глупость производственная ругань! сказала бы сестра, вчерашняя активная производственница. Она это знает недавно, но уже навсегда.

 

ОБ УВАЖЕНИИ

 

Изволь уважать мою должность! требует начальник.

Изволь уважать мои деньги! требует богач.

Моё авто! требует водитель крутой тачки.

Мой пол! девица с фиолетовыми волосами и железкой в носу.

И мой! женоподобный паренёк (или не паренёк?)

Мой возраст! склочный старик в автобусе.

Мою наглость! требует юнец.

Мои слабости! требует плоть.

Мою силу! требует СИСТЕМА.

Все они нынче на меня в обиде. Я на них начихал. С высокой колокольни. Нечаянно.

 

 

ПЕЧНИК И ОГОРОДНИЦА

 

В усадьбе купецкой разговорились печник и огородница. Она сюда полоть-поливать нанялась, он каменку в бане ладит богатому хозяину. Без греха беседа на роздыхе, да безо всякого такого он женат, она замужем, оба в возрасте не только детки, а и внуки имеются.

Балакали поперву о всякой разности: как спину больную содержать, как с земляными крысами управиться, коих последнее время ужас поразвелось. А опосля вспомнили прошлую жизнь, ту еще дореволюционную. И что? оба из бывших; огородница у первого секретаря обкомовского в приемной сидела, печник областными стройками заведовал.

Посидели, повспоминали минувшие денечки, перебрали фамилии, подивились: а ведь тогдашние сатрапы посовестливей были, поскромнее нынешних вольнодумцев. Подивились покряхтели и поднялись: у ей грядка недополота, у него труба глина размокла. Да напоследок не удержался печник, спросил:

Жаль прошлого-то? Работу непыльную, положение?

А огородница ему отвечает:

Жаль, что ножки не ходят, спина прибаливает. Людей тех жаль, таких нет уже. А положение мое нынешнее не в пример удобнее. Для души в первую голову! У меня ведь душа главнее сделалась. Как у мамы моей, как у бабушки-покойницы.

Ну и спаси тебя Христос! говорит печник.

И тебе Ангела на все доброе!

Разошлись по объектам. Скоро уж и купец из маркета пожаловать должон, с проверочкой.

 

БабАня

 

Наконец, исполнено тяжкое послушание теплица покрыта плёнкой. За соседским забором забава не завершена ветер шелестит полиэтиленом, доносится мат-перемат семейного колхоза.

Наша бабушка Анна благодушествует, встречая восемьдесят пятую весну. Помидорную рассаду автобусом привезла из центра Окуловки, где живёт сама в панельной хрущёвке. Каждый дачный сезон грозит стать последним сезоном, но бабушка не слушает глупые года, сама заговорит любого. И сейчас выпевает елейно, но неотвязчиво, пока я ломаю лоб, которые доски пустить на обшивку стен домика:

Андрюшенька, у тебя глазки остренькие, глянь это там коровка на полюшке бродит?

Отстань, бабушка! Исделали тебе парничок, занимайся делом! высаживай, бурчу рассеянно, сам впол-души умиляясь: вот ведь, бабанюшке коровушку хочется посмотреть!

Бабка пропала. Нет и нет, а мне и невдомёк за делами: через час возвращается, прёт в руке тяжёлое ведёрко.

БабАня! Ты чего тяжести таскаешь? Меня могла попросить! Что там у тебя?

Она, не сердясь, объясняет:

Я же у тебя спрашивала про коровку! Вот, за хвост подёргала кормилицу, натрясла навозику для теплички!

 

ФОРМУЛА

 

Со школьной скамьи знаю: бывают формулы математические, физические, химические. Пожив, узнал: бывают формулы житейского опыта. Их лучше было бы назвать формулами душевными или даже духовными, но здесь рискуешь затеять спор, чего мне теперь не хотелось бы.

Святые отцы оставили нам такую житейскую формулу: Власть это выражение сознания и воли. Вдумайтесь. И вдумайтесь, как эти две составляющие реализованы в текущем веке, на нашей земле.

На кассе в маркете, рядом с детскими завлекалочками чипсами-чупсами, сменившими леденечные петушки, в ассортименте развешены презервативы с разными вкусом и пупырышками. Власть отверглась: Нам нет дела до того, чем торгуют купцы! Пусть рынок решает, что станется с нашим потомством!

Власть сопит, сосредоточенно занятая организацией очередного развлекательно-массового проекта, могущего привлечь внимание со стороны доброхотного Запада. Такое ощущение, что во рту у власти пустышка или огромный чупс. Чупс уже не американский зачем! их вовсю штампуют под Нижним Новгородом, какой дикторы постоянно путают с Великим.

 

 

В ЗАРУЧЕВЬЕ

 

О перемене погоды мечтали давно; дождались наконец с ливнями, грозами. В канун Преображения Господня серый дождик в полдня смолотил округу, к вечеру лишь прояснело. И сразу пошли грибы!

Чищу картошку. Будто сполоснуть посуду вышел дождевой водой, заслышав озорные голоса на своем большаке запустелом через дорогу ребятня отрясает яблоню, опасливо перекинувшую тяжелые ветви через остро заточенный покойничком Маловым частокол. На меня покосились с опаской: я улыбнулся навстречу, подчеркнуто деловито суетясь с кастрюлей.

Здрасьте! крикнули, чтоб вовсе успокоиться, и тут же что-то насмешливое пробурчали в своем разбойном круге.

Набив карманы, двинули дальше Иванов, Успенские, Коруновы. Девчонки после жары утеплились, надели яркие нарядные курточки. А парни в отцовских, порыжелых брезентовых дождевиках, громыхают полами и сапогами не по размеру, пытаясь выглядеть при том солидно, как взрослые мужики.

Мне по сердцу: городская молодежь напрочь открестилась от отцов и матерей, выбрав совершенно иную моду чтобы, не дай Бог! не перепутали. В глуши разве увидишь прежний обычай подражать старшим в повадках и одежде. Наверное, возвратясь в город, так делать уже постесняются сверстников, но сейчас будто вернулась милая сердцу моему година.

Дома погляделся в зеркало, привычно оторопев: тронутый молью, лохматый одинокий варнак я? нет? а может там я? на дороге? в развеселой компании?

 

ГОЛУБИ

 

У Казанского собора на Невском кто-то щедро просыпал птицам корм. Слетелась туча голубей: сбившись в живой клубок, они жадно клевали, топорща крылья, чтобы оттеснить прочих. Подумалось ведь это же откровенно явленный образ большого города! где люди плотно собрались, что бы во всех смыслах насытиться. В таком понимании одновременно и стыд, и утешение: ведь люди вместе, люди нуждаются друг в друге, хотя нередко теснят и обижают ближнего. Вот и голуби, несмотря на свою активность, были в общем-то взаимно невраждебны им просто очень хотелось кушать и казалось страшно не поспеть это сделать.

Были и другие, довольствовавшиеся отлетавшими крохами. И были те, что просто наблюдали.

 

ДУРАКИ

 

Говорили: мол, две беды у русских дураки и дороги. У новой эпохи пострашней беда вовсе не осталось дураков на Руси, повывелись; не плюй глядь, в умного попадёшь!

Из ряда детских воспоминаний протиснулось странное: колмовские дурачки, коих имелось аж трое: подростки Игорёк, Серёжа и дурачок взрослый, про которого позже узнал, что это был блаженный Василий Новгородский. Впрочем, дурачки все Божии! да откуда нам знать одни робятёшки их обижали, другие защищали, третьи не обращали внимания. Не скажу, что дураковы обидчики непременно повыросли в злыдней жизнь круто перемешала вторых и первых; худшими оказались, как ни странно, третьи равнодушные!

Из них, пожалуй, и состоялись безжалостные к родительской вотчине самые умники. Опять же (вспомню) мы и сами будто дурачки были: чего ждали? пока кошка в подъезде котянится, мамкиного обеденного перерыва под строгим запретом одним уходить на реку, первого снега. Любви, повестки, письма, демобилизации, рождения ребёнка жизнь плотно состояла из дурацких ожиданий, не оттого ль называясь жизнью? Было чего ждать, где разгуляться, хоть и взрослому дурачку. Просто так, как известно, делает дурак! Побродить по городу просто так, просто так на лавочке посидеть, в гости запросто, без звонка, без записи просто так на крышу забраться любили, некоторые там устраивали голубятни.

Всё это уже как-то не принято. Могу купить машину, но не имею желания. Хочу купить козу, но не имею возможности: поезд ушел, я городской по-сути человек, куда мне коза!

Права оказались пустыми, возможности скучными и ограниченными. Жизнь не жизнь, а существование со вкусом жизни, искусственным ароматизатором.

Зато развернулись по полной умники некрофилы, чьё блаженство упаковано в пластик.

Сдаётся мне не я состарился. Обветшал мир вокруг меня.

Чего ждать в состарившемся мире?

Обновления. Никак иначе.

 

ЗАВЕЩАНИЕ

 

Смотрел фильм Брестская крепость. Теперь копаю огород и не могу отделаться от ощущения, что и у защитников крепости, и у меня одна судьба. Странно! ведь они погибли на войне, защищая Родину, а я живу в тихой деревне, спустя семьдесят лет. Но верю, что когда-то и мой малый труд будет зачтён, как оборона, как упорная защита настоящего, родного, что следует беречь и защищать. И верю, что много ещё будет хороших людей на Руси, что Русь сама будет, что мы все когда-нибудь радостно соберемся вместе. Верю. А что ещё остаётся?

 

В ЗАРУЧЕВЬЕ-2

 

Моему появлению зело возрадовался Васильич пенсионер, живший одиноко на северном конце села. Теперь у него появился сосед, да не простой, а пограничный, ибо дом мой по ряду крайний. Конечно, монголы сюда не налетают, но мыслями легче, если знаешь, что за тобой не тёмная тоска мелким лесом одичавшего поля светлится окно.

В знак радости пожаловал он мне роскошный по советским временам радиоприёмник Океан; ну, строго говоря, не подарил, а передал в бе(з)срочное пользование, верну по первому требованию! говорю, он рукой махнул: Держи, сколько нужен!

Я предвкушал, как стану перемещаться по уютно мурлыкающим диапазонам, перебирать добрые тихие голоса интересных человеков; печку натоплю жарко, на плите в тон приёмнику будет курлыкать чайник. Да! Океан это вам не какой-то там китайский FM-транзистор, где окромя бум-бум музыки и глупостей ди-джеевских ничего не сыщешь!

Всё, что случилось из той мечты первые сладостные минуты. И печка и(з)топилась жарко, и чайник шкворчал, о стекло бился холодный ветер с дождём, но сколько ни крутил я колесо вариометра, как ни менял диапазоны отовсюду слышались истерические всхлипы музыкальных ведущих или того хуже: глубокомысленные глупости людей учёных и политических. Много говорили о здоровье с перерывами на рекламные паузы, в которых пышно прославляли достижения медицинской науки с современным прибавлением, что заказать приборчик можно за немыслимо низкую цену по такому-то адресу.

Да, Васильич! наказ твой я не соблюл. Океан мне уже не нужен, слушать нечего по нему! Но и обратно его не несу: знаю сам ты прочно обосновался у цветного телевизора, и помню, как щедро ты поступил и как рад был с того.

А у себя в стране я как не в своей коробочке. Тесно, душно, давит. Одна отрада в лес уйти, бродить там, где сказал бы: мало что изменилось, но, увы, и это тоже не вовсе так, а большая тема для отдельного разговора.

 

СТИХИ

 

Окуловка. Вечнозелёным бором идём с Юрием Николаевичем. Сосны засыпали натоптанную в снегу тропку трухой, а солнышку только зацепиться за тёмненькое готова проталина. В других местах белая перина пролежит до середины мая, особенно на северных склонах. А в Новгороде, слыхать, уже снега вовсе нет.

Настроение под стать яркому деньку, озорное. При подходе к автобусной остановке я загляделся на компанию белоствольных берёз какие они тоже весёлые, а те вдруг надулись, насупились: И почему вы, мужики, в нас одни только дрова видите?! Не удержался, приблизился, потрепал одну по пухлой щеке, по-доброму вспомнил и Васю Шукшина из Калины красной. Да! не поставлю себя в один ряд, но хотелось бы где-то впереди видеть упрямый затылок.

Сзади дедка громче зашоркал ногами спешит, догоняя.

Чего, Юрий Николаевич?

И у старого глаза тоже озорные давно уже не серые, да так и не голубые:

Я стих сочинил!

Вздыхаю. Ох и утомил меня этот графоман!

Ну, читайте уже!

Он мнётся:

Только только это Он у меня не только мой, откуда-то ещё прибавилось.

Плагиат? Ай-я-яй! Ну, давайте!

Ободрённо затараторил тараторка:

Пришёл апрель, звенит капель, текут ручьи, кричат грачи. А нам обратно замялся.

Что?

Дальше я не придумал пока!

Так у вас своего собственного только последние два слова!

Дедка разводит руками со вдруг несчастным видом.

Ладно! великодушно, по случаю хорошего настроения предлагаю, Помогу!

Благо дедка уже совсем память утратил, безсовестно выдаю продолжение куплета:

И даже пень в такой вот день берёзкой снова стать мечтает!

Оглядываюсь берёзки мило улыбаются мне, машут ветками.

И дедушка чувствительно тронут

Да, говорит почтительно, кого попало в союз писательский не возьмут.

А то! Иду, а за спиной дедка вдруг принимается напевать:

Ля-ля, ля-ля! Ля-ля-ля! И тает снег, и сердце тает!

Юрий Николаевич! говорю, прибавь шагу. Наш автобус!

Забираемся внутрь, плюхаемся на сиденье, я пока трогаемся, снова глазею на берёзы. Та, что справа, и впрямь хоть за Штилём беги! Фу ты, наваждение какое-то!

 

В БИБЛИОТЕКЕ

 

Пришлось наводить порядок в заброшенной библиотеке. Не думал, что такое дело муторное. Несколько томов в руках подержишь, ладони чёрные, зудят, чешутся. Пришла в голову мысль: книги так мстят за свою брошенность. Здесь их тысячи! хороших и разных, люди писали, мучились, искали слова. Здесь труды великих писателей, раньше признанных, а ныне забытых. Теперь в моде видеожвачка.

И здешняя библиотекарша под ту же моду обратилась. Компьютером пользуется свободно, а книги Спрашиваю: по разделам укладывать? Говорит: Так, чтобы со стороны смотрелось прилично. Она боится начальнического выговора, а мне деваться некуда я здесь человек временный, живу в библиотеке. И если чего не так мне придётся отсюда сматывать манатки.

Руки чешутся. И от грязных книг и на некоторых деятелей!

 

***

Спилил кривую ветвь у яблони и бросил, пока руки дойдут, чтобы разделать на дрова. Вернулся к ней через неделю уже, глядь: а на ветке листья до сих зелёные! Это на июльском-то солнышке злом! Подивился сколько жизненной силы в куске древесины: даже отнятый от ствола, от корней, он продолжает службу листочки питать. Здесь, пожалуй, если вдуматься, и надежда, и угроза: надежда, что у Бога может всё ожить заново, а угроза вдруг и мы не заметили, как отпали от ствола и лишь по инерции доживаем последние времена?

 

ПОХВАЛА ВЛАСТИ

 

Власть наша очень хорошая! Отчего? Так ведь, во-первых, во Христа верить не запрещает, так? А во-вторых, о нас не заботится. А пока власть обо мне не заботится, я вынужден о себе заботиться сам, так? А пока я вынужден о себе заботиться я живой человек! Вот и получается: власть наша очень даже хорошая!

 

ЗИМА В ГОРОДЕ

 

Зиму работаю в Питере, как предки-крестьяне. Отправился за продуктами по местному совету в гипермаркет: хороший выбор и дешевле.

Растерялся и от выбора, и от цен. Да и не магазин это стадион! То ли дело парахинская избушка, где не сходя с места всё увидишь, попросишь и рассчитаешься, где топится круглая печь, где на прилавке дрыхнет, свесив когтястую лапу обшарпанный кот, честно отпахавший ночную смену.

Тут же ходишь потерянный, толкаешь перед собой тележку никелированную: чуть зазевался авария! не в убыток, но измерят тебя презрительными взглядами или хуже вовсе не заметят. Навалом грузятся дорогими припасами, причаливают к кассам, где кончиками пальцев извлекают из тугих лопатников хрусткие купюры.

Кой-как сыскал хлебушка, гречи, макарон, нерусский продавец подсказал, где сушки хранятся. Мойвы не было взял селёдки: хорошей, только с молокой оказалась. Не нахожу места телеге, смущённо вынимаю покупки на резиновую ленту под ироничным прицелом кассирши.

Простите, коль чево не так делаю! не выдерживаю, Деревенские мы!

Ништо! отозвалась, да сердечно так, Понимаем! Сами с-под Воронежа!

Взаправди?! обрадовался, оглянулся сзади никого, бухнул сокровенное,

Вот, никак в новую жизнь не впишемся!

Есть такие люди не удивляется, мне ль не знать! Высоко сижу, далеко гляжу! Карточку брать будете?

Когда посоветуете, говорю, Мы люди небогатые!

Наклонилась ко мне, шепчет:

Скидки только на отдельные виды. В каталоге прописано потрясла пренебрежительно разноцветную книжицу.

Укладываю покупки в рюкзак. Прощаюсь, благодарю: Премного вами довольны!, в ответ тёплый взгляд, кивок усталой головой.

Ищу и не нахожу выхода: всё ларьки, павильоны магазины в магазине. Под высокими потолками колотится иностранная музыка. Тепло, светло, людно, при том как-то безжизненно. За стеклянными стенами рубят грязный лёд молодые таджики в синих комбинезонах. Сердце прижгло: надо ж зиму этак мытариться! До всхлипа вдруг захотелось домой. Прожили бы мы на дедкину пензию при своей-то картохе, да только стыдновато мне бездельничать. Вот же ведь вляпался!

***

Иду по длинному коридору, цокаю по керамограниту подковками берцев армейских ботинок, доставшихся от сына-пограничника. Синий фирменный комбинезон весь в белой пыли моя бригада ставит гипсокартонные перегородки, разгораживая большие помещения на крохотные отсеки; нам на пятки с матом наступают связисты и электрики, тянут провода, врезают розетки. Светка и Яна за вечер поклеят виниловые обои, закатают валиком в нейтральный цвет. Работу посмотрит мастер, доложит выше. Юристы распечатают, директора щёлкнут печатями и вкусно подпишут договора аренды. Картонные ящики станут офисами закипит работа. А мы отправимся дальше, зарабатывать каждый свою личную штуку на день.

Под мышкой у меня шуруповёрт, в руке коробка, полная метизами, без интереса вторгаюсь взглядом в однотипно заселённые боксы ряды столов, на них высятся мониторы и тюрлюкают телефоны. Мальчики-зайчики, девочки-модельки кто насупился в экран, кто треплется. Саша, отправил Казань? С какого перепуга? Пока не придёт факс, и не подумаю! Музыка, позывные Европы плюс, последние известия: Взрыв в Домодедово количество жертв уточняется (Ой, сделайте погромче! Какой ужас! У меня же Пашка в Египет с Москвы улетает В Египте тоже чего-то не тово Девочки, мы пойдём сегодня уже курить или нет?) Шевчук: новая жизнь разлилась по ларькам, по вокзалам

Шурупы все вкручены, но через турникет идти рано, на стройке грязно и надоело, на улице холодно. В раздевалке мужики режутся в подкидного, травят матерные хохмы, я сижу, посунув нос от табачного дыма к открытому окошку, смиренно дожидаю половину пятого. Мастер присел за компанию с работягами, неловко держит карты косится на меня, нового человека. Чтоб разрядить напряженность, беру у Сашки-пенсионера кружку в аренду и пакет чая, завариваю. Подходит Светка-малярша, манерно удерживая на отлёте руку с обильно дымящейся сигаретой, интересуется: Перегородку поставили?

Уже готовы клеить? насмешливо интересуется Коля-бригадир, тут же орёт на напарника, Куда козырями раскидываешься!

Готовы! фыркает отделочница, роняя сигаретный пепел прямо мне на колени, Янка заболела, одной справляться приходиться.

Вдруг адресуется ко мне:

Булочку хочешь? Сладкая.

Я не голоден, но уминаю булочку с показным рвением:

Спаси тебя Христос, Светушка!

Она без долгих размышлений срывается с места и приносит ещё пирожное песочное кольцо.

В бригаде знают, что я приехал из деревни на заработки, что деньги начислят мне ещё не скоро. Начальник даёт талоны на питание, хотя не обязан это делать и ему здесь лишняя головная боль.

Оставив пирожное, Светка сматывается, явно опасаясь новой моей благодарности в душевном, но непривычном ей изложении.

Промается девка, худо одной! сочувственно выдыхает Коля-бригадир табачный дым, добирая карту из колоды. Юный пошляк Лёшка выдаёт очередной перл о своей готовности помогать, у меня просится с языка нравоучение, но я молчу. Лёшка хороший мальчишка, только у него голова с языком не дружат. Он безотцовщина: сутулая, почти двухметровая тощая орясина с кривым позвоночником, не служившая в армии; в бригаде среди старших Лёхе приходится постоянно отбиваться от подковырок, при том что насмешливые горлопаны давно и надолго самые ему близкие люди. Невдолге у него день рождения, мужикам то и дело напомнит: Литр поставлю вам! Хватит? Они отвечают, что всё зависит от закуси.

Милые мои бедняги. Вам чортом прописаны ежедневные два часа транспортной толкучки, восемь часов сдельной каторги, да вместо вечерней молитвы пиво с телевизором. Я не превозношусь, но знаю уже, что есть на свете иная жизнь! Да, там нужно принести дров, затопить печь, но это ведь будет живой огонь. Нужно идти за водой на родник, но это же живая вода! И даже чайник живой, композитор так вот откуда у народов Кавказа и у шотландцев такая музыка! Помоги им Бог сохранить свой уклад без вражды с цивилизованными соседями, но как это сделать? чайник не говорит, зато в достатке закипевших, неумных голов там и сям, а деньги всё больше и больше значат на Руси, как и не было семьдесят лет жёсткого вразумления.

Русь не может долго жить по закону денег. И, похоже, мы уже наигрались в побрякушки заморские. Нужно что-то стоящее, чтобы снова захотелось жить полной грудью, быть примером для младшего брата. И вряд ли нам здесь поможет электронное правительство. Разве, как пример от противного

 

***

 

Печальные наблюдения в дороге. Безчестие разлито повсюду. В водителе автобуса, который предупреждает женщину при посадке: Скажете, что я вас безплатно взял!, хотя сам только что получил с нее деньги. В контролерах, норовящих всех жуликов (а жулики все!) вывести на чистую воду Не хочется ругаться, видеть плохое, раскачивать без того шаткую лодку. Но даже смотреть молча часто нет сил, и даже отвернуться некуда.

Одно важное следует упомянуть, что уже говорил не следует идеализировать прошлое. В этом понимании есть известное утешение. Мир старится, как убывает расстояние между ладами на гитарном грифе, при том, что ноты остаются прежние, хотя звук тоньше, писклявее.

 

ЕЖИК В ТУМАНЕ

 

Я живу на краю деревни и на возвышенности, на краю которой заросли. И кажется: моя скамейка поставлена на самом краю земли, хотя я уже знаю, что располагается в том направлении. А, пожалуй, нехудо бы устроить скамейку на краю земли, сидеть на ней, будто ежик в тумане. Но края у земли нет, откуда можно сделать вывод, что лучшего места, чем у моей скамейки, тоже не существует.

Сижу, смотрю на закат. Завтра, кажись, снова будет вёдро и не будет грибов. Из пустынной деревни в моем направлении движется карапуз. Подходит терпеливо ждет, пока я с ним поздороваюсь.

Привет, говорю, ты кто?

Костя Денисов, отвечает, пять лет.

Уже пять лет, а так несерьезно представляешься. Надо по имени-отчеству.

Карапуз задумывается.

Ну, как у тебя папу зовут?

Папа Дима. А я Константин Александрович.

Чего-то ты путаешь. Ты Константин Дмитрич!

Карапуз топает ногой:

Александрович! Чего я, не знаю, что ли!

А папу у тебя зовут?

Папа Дима! Он машину новую купил. Правда, машина старая.

Я соображаю, что карапуз в теме и ничего не перепутал, просто ситуация путаная. Такое водится среди взрослых.

Чаю хочешь? спрашиваю, с конфетой!

Хочу.

Заходи, показываю на крыльцо.

Хочу, но к тебе не пойду. Откуда я знаю, что ты за мужик!

Пожимаю плечами. Карапуз, конечно, прав. Но все равно немножко обидно. М-да, времена настали! При том, что нет у земли края. Жаль. Я бы там скамейку поставил: сидел бы, как ежик в тумане.

 

***

 

Смотрел фильм Брестская крепость. Теперь копаю огород и не могу отделаться от ощущения, что и у защитников крепости, и у меня одна судьба. Странно! ведь они погибли на войне, защищая Родину, а я живу в тихой деревне, спустя семьдесят лет. Но верю, что когда-то и мой малый труд будет зачтён, как оборона, как упорная защита настоящего, родного, что следует беречь и защищать. И верю, что много ещё будет хороших людей на Руси, что Русь сама будет, что мы все когда-нибудь радостно соберемся вместе. Верю. А что мне ещё остаётся?

 

ИНФАРКТ

 

В узких коридорах больницы царило неприличное оживление. Резко пахло краской, сновали туда-обратно рабочие в заляпанных шпаклевкой комбинезонах, спешно разгружая грузовик со строительными материалами, а через распахнутую настежь, подпертую мешком с цементом входную дверь внутрь густо стремилась весенняя блажь. Больница не прекращала своей работы: смерти и болезни не перенесешь на другой квартал, на недельку не сдвинешь в графике, даже самым страшным приказом самого важного начальника.

Я, находясь в самой гуще того сумбура, напускал на себя вид по моменту и должности инженер технадзора обязан выглядеть деловито и хоть немного критически, когда моя работа сыскать недочеты в работе строителей, но странная душа-непоседа жаждала других находок, поважнее.

Просящему дается: прикатили каталку с больным, которую все принялись обходить с уважительной оглядкой: внешность мужчины, лежащего на ней, внушала почтение седая грива волос, породистое лицо, к ослепительно белой рубахе с наспех распахнутым воротом недоставало стильного галстука.

Рядом с каталкой встала женщина, явно не посторонняя больному: удерживала крупную кисть мужчины в своих ладонях, ласково и успокаивающе поглаживая ее тонкими пальцами, но в утешении откровенно нуждалась сама лицо женщины выглядело подавленным, близким к отчаянию.

Вся эта мизансцена странно сложилась из совершенно разнородных элементов, исполнясь при том глубочайшего смысла: весна, буйство природы, человеческий муравейник и Личность, трагично осознавшая свою непричастность всему этому. Я вдруг заметил в лице мужчины сочувствие! Жалостливое сочувствие нам! живым и здоровым, заложникам повседневности. Лишь пару часов назад этот мужчина, сам многопопечительный начальник, выстраивал планы узких коридоров своей несвободы, а теперь

Теперь он оказался вольняшкой, отпущенным по состоянию здоровья с муторной работы. И он сочувствовал нам! не было страха в его глазах, разве что сочувствие к суетящимся людям и постижение другой главной и подлинной сути человеческой жизни.

 

***

 

Клал печку: покуда тесал кирпичи злая сорина в глаз угодила. Тёр дотёр; побежал в райбольницу, благо недалече. Дежурный врач, молодой, но строгий быть ему главврачом, поднял мне припухшее веко, но не смотрел даже, указал: надо трижды капать альбуцид, а завтра ехать к окулисту в поликлинику, к восьми утра.

Командир, почисти! До завтра не доживу.

Всего лишь не поспите.

Знать, чует, что у меня полиса нет! Андрюха такой мужик! взяток не даёт, узким специалистам и подавно. На выходе сталинская врачиха, что вместо пенсии на телефоне сидит, сочувственно интересуется:

Сделал, сынок?

Я, говорит, не окулист!

Головой покачав, говорит, решительно:

А ну, садись!

За пару минут, подручными средствами разобралась с моим глазом, из загашника достала альбуцид:

В аптеку уже не успеешь. При случае отдашь. Три раза капай.

Помоги, Господи, рабе Твоей забыл имя спросить, да Ты знаешь имячко ейное!

Иду восвояси сосновым бором, последним глазом на природу любуюсь, думу думаю: ихний мир вовсе какой-то ненастоящий сделался. В садик ходить необязательно, в школе учиться по призванию будущему, в армию разве от небольшого ума или по контракту, за родину умирать при полном отсутствии чувства юмора. Работа не шире, чем в рамках регламента: без полиса? не по профилю? пошёл ты к окулисту!

Права соблюдены, обязанности необременительны, кому должен всем прощаю, да только не скучно ли? эдак-то!

Прилетело в город чудо-юдо, собрало на площади жителей:

Завтра к двенадцати дня все приходите сюда. Я вас всех съем!

Пригорюнился люд, запечалился. Чуют погибель неминучую. Мужичок один, помялся, помялся, из толпы и выкрикнул:

Дозвольте спросить?

Ну?

А можно не приходить?

Можно.

Оказалось, всё можно! Дома делали из камня, из брёвен можно из тарной дощечки, из пенопласта, шуруповёртами, не хуже получается: после облицевать виниловой вагонкой, цоколь из картона под мрамор красота, а кто станет щупать чужую частную собственность? Её даже жучок не жрёт, мышь не селится. Жениться не на труженице-роженице (быстро состарится и зарплата маленькая у тружениц), а на модельерше: в выходные за линию Маннергейма, пусть финики не забывают, что танки наши быстры, что русский язык надо учить не со страху, так для прибытка. Надоест, можно пережениться на дизайнерше, улететь в Анталью.

Бабка моя не сообразила в судный день отпроситься у чуда-юда, поехала строить железнодорожную станцию Тайшет, восемь лет по приговору, фактически четыре, мир не без добрых людей. Наскрести б пол-лимона, жила бы старая сердце прошунтировать, сосуды прочистить, говорят титановые суставы можно установить вместо артрозных. Плати денежки и живи гипсокартонную жизнь.

Слышали? у главного араба юрта внутри дворца поставлена. А в Антарктиде камеры онлайн. Космический туризм. Я ж говорю ненастоящий мир сделался. Ровный такой, постучишь пустота за стеночкой. Вот мы строили, строили. И построили.

Но уж вы как знаете, а у меня печь подлинная изладилась, та ещё, не то что теперь с эмалированного железа; два поддона кирпича ушло, плита двухпрогарная, три оборота. Я, хоть и не окулист, но специалист широкого профиля. Машинку? Какая у вас? Современная? Не, здесь не помогу. В автосервис давайте, требуется специальная программа, компьютерная. А как вы думали! Это у правильных пацанов называется: попали ноги в гудрон

 

СКАЗКА

 

Потрудившись в огородике, перекусываем с бабушкой Аней и дедкой Юрой, чем Бог послал. Досадуем на земляных крыс, вовсе одолели: в земле ходов понаделали, осенью опять нам одна ботва останется.

Надо их потравить, размышляет дед.

Химическая обработка в крайнем случае, опровергаю авторитетно, я в Интернете прочитал! Самое лучшее средство кот!

Наши сомнительные взгляды упираются в Барсика, лежащего под лавкой перебравший овсянки после очередного блуда, он не нашёл в себе сил забраться на печь.

М-да! говорю и продолжаю вспоминать, так же механические средства кротоловки, мышеловки, всякое такое!

Туда ещё сам угодишь! сомневается Юрий Николаевич.

Вы, конечно, у нас дедушка некрупный, но бурчу, а хохотушка, баба Аня, трясётся плечами в беззвучном смехе.

Смейтесь, смейтесь, бурчу дальше, опять! посадим картоху, а крысы урожай снимут.

А чего нам, доносится из под печки, ваша бабка тридцать лет и три года отработала в Сэсе (санэпидстанция прим. сказочника), много нашего брата потравила. Вот, теперь думайте

Таращимся в темноту подпечка. Юрий Николаевич крестит лавку. Барсик не ведёт и глазом.

Чего? Не нравится, православные? А откуда у вас мысли такие убить, отравить, извести? Или не читали? вся тварь совокупно страждет за Адамово преступленье А вы, людишки, чем дальше, тем хуже себя ведёте. Приучили, вот, нас по помойкам питаться поля одичали, животины не стало, рыбу выловили, леса вырубили. Теперь, вот хотите отравой спасаться?

Оно, конешно, чешет всклокоченную голову дед, по-доброму лучше бы

Во-во, пищат из подпечка, и бабка пусть поплачет о грехах своих. Наших глупых деток не жалела, а своих-то со слезами хоронила!

Бабушка Аня опускает голову. Юрий Николаевич срывается с места и приносит листок со словами молитвы:

Тебе, Владыко, молимся: услышь наши моления, и по милости Твоей избавимся, славы ради имене Твоего, ныне справедливо за грехи наши уничтоженные и настоящее бедствие терпящие от птиц, червей, мышей, кротов и иных животных, от всех их, и далеко изгнанные из этого места Твоею властью пусть они не вредят никому, поля же эти, и воды, и сады оставят в полном покое, чтобы в них растущее и рожденное служило к славе Твоей, и нашим помогало нуждам, ибо Тебя славят все Ангелы, и мы Тебе славу приносим, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Крестимся.

Так оно лучше, доносится писк, чем отраву-то сыпать. Да только до полного покоя вам еще далеко, садоводы! Пока будете зверью мстить, так и не много спасетесь. Вспоминайте дедушку Николая Гурьянова. Вот ведь добрый человек был, мышки у него под одеялом приют находили. Не обезсудьте, покуда сельское хозяйство в порядок не прибудт, будем у вас по малости одалживаться. С куста по единому клубню, годится?

 

СПАСАТЕЛЬНАЯ КОМНАТКА

Лыжи горные им приелись, египты наскучили да и революция там сейчас. Очередной кредит пустили на строительство виллы, возвели, обустроили крутым приятелям показали, утешились, до меня дошла очередь. Водили по этажам, по комнатам гостиная для замечательных людей, спальня для выдающихся, туалет-ванная увидеть и умереть. Я соответствовал распахивал глаза, крякал, поражался.

Ну, спросили, покраснев от заслуженного удовольствия, какие будут замечания?

Сделал, чего ждали похвалил. Но шутить хочется невмоготу, спрашиваю:

А где у вас комнатка спасательная?

Спасательная комнатка? Это ещё зачем? улыбаются, предчувствуя некий подвох.

Комнатка без окон, с железной дверцей. Чтобы спрятаться можно было от смерти, болезни, от страшной беды!

Шутка моя в этот раз не задалась. За мной такое водится неудачные шутки.

 

ХУДО ИЗ ДОБРА

На Православном Радио, в закутке за шкафом оборудована маленькая кухонька. Собираемся чаевничать нагрели чайник, пряники принесли, но незадача откуда-то доносится сильно неприятный запах. Ищем причину, что находится не сразу.

На высоком шкафу грудятся в горшках зелёные цветы. Ответственные дежурные за эфир Лена и Татьяна исправно поливают их, каждая в свой черёд, но делают это по скучной обязанности, не глядя: земля в горшках переувлажнена, в пластиковых поддонах скопилась дурно пахнущая вода. Выливаем ту дрянь, обрываем загнившие стебли, затем молимся, садимся за стол.

Вот ведь как! произносит Коля-философ, делая первый, многозначительный глоток.

Чего?

Да вот же! говорит, совершая второй, возьми ребятёнка малого: он и цветёт, и глаз радует, но коль в него вкладывать бездумно, без подлинной любви худо из добра получается. Такое худо из добра копится-копится, а потом, как нынче и сам может погибнуть, и близким огорчение.

Осторожно тяну носом, принюхиваясь. Запах вовсе ещё не ушел, держится. Открываю форточку, впуская внутрь свежий морозный воздух.

 

ОКОЛОПРОИЗВОДСТВЕННЫЕ МЫСЛИ

 

Иду с работы на обед в нелучшем настроении, поругался со скобарем из-за ерунды. А еще моя сестра тяжко умирает. Изнутри ее пожирает множащаяся неисправность, рак.

Через проходную легко закатывается новенькая иномарка, из окна мне машет рукой знакомый тип вчерашний поп-расстрига, он тоже устроился на этом заводе.

Мне ли осуждать священников?! Но теперь вдруг складывается в цельную картину больная сестра и внешне здоровый, будто преуспевающий человек, у которого, возможно, злокачественно поражена не физическая, а душевная суть.

Мы все больны. Все мучительно умираем. Морфий обезболивающее средство для тела. Суета наркотик для обезболивания души.

Какая глупость производственная ругань! сказала бы сестра, вчерашняя активная производственница. Она это знает недавно, но уже навсегда.

 

 

Гуляли с двоюродным братом по отцовскому маршруту, по Петергоффскому шоссе. Вечер, была уж поздняя осень, желтые листья кленовые примерзли к черному, так и непросохшему за день асфальту. Брат что-то говорил, я рассеянно слушал, попутно пытаясь осознать причину неважнецкого самочувствия. Пожалуй, это от недавнего телефонного диалога с близким человеком, предъявившим мне серьезную претензию. Я тогда привычно замял в душе неприятность, но ссадина осталась, кровоточила, донося из подсознания глухую, непрерывную боль.

Осень несуетная, вообще-то благодатная крестьянину пора, повернулась ко мне здесь, в городе непраздничной стороной: ветер с залива заставлял ежиться, вышки электромагистрали напрочь испортили вид, а проходящие трамваи нещадно сотрясали округу, будто заместо колес им на оси приделали треугольники.

Худо было мне. И мысли пустые, унылые, как советские похороны.

Последнее слово зацепилось в голове.

Послушай, Спиря, произнес я вдруг совершенно не в тему, прервав братов монолог, а ведь одному из нас предстоит хоронить другого!

Он с удивлением посмотрел на меня, ничего не ответив на мою дикость. Какое-то время мы шли молча, а я почувствовал в себе нарастающую нежность к человеку рядом, с которым меня снова ненадолго свела бродячая жизнь. И даже нежность к недавно испортившей мне настроение единственно от того, что самой ей было худо донельзя. А за приливом нежности последовало сердечное понимание: наши нестроения такие мелкие и преходящие, совершенно не стоящие, чтобы на них расточать себя. И что сейчас, на кухне панельной хрущевки вон, где морем колышутся желтые огни! сестра Маша поставила чайник, ожидая нашего со Спирькой возвращения. И что все мы умрем, и что на самом деле мы никогда не умрем, потому что Любовь и смерть несовместимы, разве что могут пересечься в Вечности на ограниченный Господом срок, но и у того пересечения есть множество гармонических смыслов, один из которых я только что ненароком приметил.

 

***

 

На рынке хожу, выбираю рыбку подешевле безработный. Слышу разговор продавщиц. Одна:

Вот, с кредитами расхлебаемся заживем!

Вторая:

Других наберем!

Влез, не удержался!

А без кредитов нельзя? Я, вот, обхожусь без них!

Смотрят на меня:

У вас, наверное, зарплата большая!

Живем в долг, буквально во всем! Чем отдавать станем?!

 

НАРКОМ АНЫ

 

В Питере: на Разъезжей красно-белый дед Мороз раздаёт рекламные листовки. Захотелось созорничать, говорю ему сзади: Спартак чемпион! Обернулся он смотрю: улыбающаяся смуглая физиономия таджика.

Хорошее лицо! Да, везде люди! Могу сколько-то внятно сформулировать одну из главных задач, стоящих передо мной сохранить здравомыслие, когда вокруг все сходят с ума.

Захожу на Никольское, где лежит отец. Могилка и подходы всё укрыто толстым слоем снега, непорядок завтра сюда люди придут. Иду к Никольскому храму, возле которого вижу рабочее шевеление. Ближе вижу, молодёжь орудует снеговыми лопатами.

Славяне, одолжите лопатку на пять минуток! прошу, догадываясь, что отказа не будет от церковных трудников. Один из парней идёт в подсобку, приносит мне лопату.

А вы откуда, такие хорошие? интересуюсь, сладко почувствовав на сердце признательную теплоту.

Мы бывшие наркоманы! Из православной общины! чуть не с гордостью отвечает одна девушка.

Бывших наркоманов не бывает! весело поправляет её другая.

Салют вам от бывшего пьяницы! хочу уйти, но не тут-то было. Меня не отпускают.

А сколько у вас стажа?

Чего? переспрашиваю оторопело.

Ну, алкогольного стажа много у вас? Долго пили? Сильно?

Долго и сильно. Всё, как у людей! Пить, так пить, гулять, так с дочкой Брежнева.

Вы только учтите, что бывших пьяниц тоже не бывает, авторитетно говорит вторая девушка, И вам теперь обязательно нужно исповедоваться и причащаться. Регулярно! А то будет рецессия.

Милые мои, говорю, Спаси вас Христос за участие. Стараюсь так и поступать.

А вы к кому там пришли? спрашивает первая, поглядывая в сторону, откуда я пришёл архиерейской аллеи. К Владыке Иоанну?

И к нему тоже, отвечаю, и к монахам, которых расстреляли. И еще тут много знакомых разных, хороших.

Иду к отцовской могиле, а в горле комок. Господи, какие светлые детки! И через что прошли, куда мы их, взрослые, опустили. Неужели кто-то их них упадёт обратно? Да я и сам ещё не вполне обуркался. Помоги нам, Господи! Помоги нам всем!

 

 

 

***

 

О перемене погоды мечтали давно; дождались наконец с ливнями, грозами. В канун Преображения Господня серый дождик за полдня домолотил округу, к вечеру лишь прояснело. Пошли грибы!

Чищу картошку. Будто сполоснуть посуду вышел дождевой водой, заслышав озорные голоса на своем большаке запустелом через дорогу ребятня отрясает яблоню, опасливо перекинувшую тяжелые ветви через остро заточенный покойничком Маловым частокол. На меня покосились с опаской: я улыбнулся навстречу, подчеркнуто деловито суетясь с кастрюлей.

Здрасьте! крикнули, чтоб вовсе успокоиться, сами же что-то насмешливое пробурчали в своем разбойном круге.

Набив карманы, двинули дальше Иванов, Успенские, Коруновы. Девчонки после жары утеплились, надели нарядные курточки, парни в отцовских, порыжелых брезентовых дождевиках, громыхая полами и сапогами не по размеру, пытаясь выглядеть при том солидно, как взрослые мужики.

Мне это по сердцу: городская молодежь напрочь открестилась от отцов и матерей, выбрав совершенно иную моду чтобы, не дай Бог! не перепутали. В глуши разве увидишь прежний обычай подражать старшим в повадках и одежде. Наверное, возвратясь в город, так делать уже постесняются сверстников, но сейчас будто вернулась милая сердцу моему година.

Дома погляделся в зеркало, привычно оторопел тронутый молью, лохматый одинокий варнак я? нет? а может там я? на дороге? в развеселой компании?

 

Ненастным февральским днём возвращаюсь из заводской столовой на рабочее место. На улице поправил ворот спецовки, собрался руки обуть: не достаёт одной от пары перчатки хлопчатобумажной. Оглянулся, увидел на грязном льду жалкий комок. Не хватился б сам, никому кроме меня не нужна заляпанная краской верхонка наедут колесом погрузчика, пнут ногой в сторону; такого добра нынче завались! Глупо, но вдруг сделалось жаль её, как живое, верное существо; вернулся, подобрал. Перчатка мне сразу согрела руку на холоде.

 

Под лестницей, ведущей в раздевалку стройгруппы, на своём излюбленном месте в старом кресле, вытянулась в истомную струнку кошка Чернышка, за пару лет на весь завод наплодившая чёрных без проблеска зверёнышей. Им жизнь не в тягость, везде на полу, на подоконниках, наставлены миски с сухим кормом людям легче любить сделалось животных, нежели себе подобных.

Чернышка сызнова непраздная, громадное брюхо нелепо смотрится на сухом грациозном тельце; у кошки блаженная морда она не боится скорых родов, потому что раздевалка наша находится на втором этаже паросилового цеха и здесь всегда тепло, можно в охотку половить мышей не по нужде, а скорее по долгу и для развлечения.

Призадержавшись, любуюсь на Чернышку. Настоящая мать! В смутное время животные могут воспомнить нам ныне утраченные благодатные человеческие качества. Кошки и собаки без затей, без отвлечений на барахло и неполезные придумки рожают потомство, заботятся о нём трогательно, честно и просто, без излишеств.

Люди же, кажется, нынче многие живут хуже зверья.

 

Ну вот! исполнено тяжкое послушание, теплица крыта плёнкой. Соседский колхоз приступил к той же работе с опозданием: из-за забора, вперемешку с полиэтиленовым шелестом, слышится мат-перемат молодой и горячий Серёга сердится на ветер три-пять метров в секунду и наказы супружницы.

А наша бабушка Аня благодушествует, встречая восемьдесят пятую весну и немногим младший огородный свой сезон. Перебралась в центр Окуловки, в панельную хрущёвку, да у телевизора не прижилась, а прибилась к нашей с дедкой сельхозартели напрасный труд, по прежнему месту жительства. Нынче, вот, помидорную рассаду на переполненном автобусе припёрла, душу вынула: Когда парник наладишь?. И сейчас! обратно пристаёт, хоть я уже на другой стройке лоб морщу:

Андрюшенька, у тебя глазки остренькие, глянь это там не коровка ли на полюшке бродит?

Отстань, бабАнюшка! Добилась своего, высаживай, бурчу рассеянно.

Примолкла. Мне и невдомёк за делами, она через час хлопает калиткой, перекособоченная, со ржавым ведром в ветхой ручице.

БабАня! Ты почему тяжести таскаешь?

Оправдывается:

Я же у тебя спрашивала про коровку-то! Вот, попросила кормилицу, нашлось навозику для теплички! Тёпленькое ещё! Посмотри, понюхай золото!

От сравнения ли такого или от запаха, смеюсь и плачу. Господи, бабушка Аня, да ты сама у нас золото! Ну, поколение! Ведь у последней в округе коровы добро из-под хвоста раздобыла!

 

***

 

Благополучный обыватель отводит взгляд от встречного бомжа, тут же о нём забыв. Но когда в опустившемся человеке случайно распознаёт своего давнего корешка, на гранитной душе его появляется царапина. Так вышло, что моя не короткая встреча больно состоялась с деревенской стороной, знакомой от рождения, свято памятной в юности, и о которой нет-нет, всё же вспоминал в молодые, шалые времена.

Один мой приятель в ответ на предложение отдать дочку обучаться рэпу ответил недипломатично: Я, ребята, не расист, но я за белых! Свидетельствую: он и впрямь не расист, у него по росту любимая игра баскетбол. Однако дочке своей он завещал родные украинские песни. Увы, дочка выбрала рэп

Никто не против интернационализма, пока твою жену не хотят оприходовать по чьему-то там национальному обычаю коллективом. Но, как оказывается, именно истерично громкое признание себя интернационалистом иногда вдохновляет ребят на буйные фантазии. Сами губим нестойких во грехе со-братьев!

О русском лесе написаны песни, романы, сняты фильмы. Русский лес и русская деревня одно; домишки, поле, за которыми зелёно-синий, зубчатый горизонт.

Русским лесом занимаются нынче все, кому не лень заниматься лесом. Как не своё, его изводят, хотя с него живут. И меньше всего русские мужики, которым на сегодня можно доверить разве копку огородов: и не за рубли, не за доллары, а за стакан палёной водки.

Вот про это поют, пишут и снимают очень-очень мало, больше молчат и кривятся. Отчего? Оттого, что главный вектор нацелен в сторону от деревни, встреча с которой состоялась так больно, но, надеюсь, уже неразрывно

 

ПЕЧНИК И ОГОРОДНИЦА

 

В усадьбе купецкой разговорились печник и огородница. Она сюда полоть-поливать нанялась, он каменку в бане ладит богатому хозяину. Без греха беседа на роздыхе, да безо всякого такого он женат, она замужем, оба в возрасте не только детки, а и внуки имеются.

Балакали поперву о всякой разности: как спину больную содержать, как с земляными крысами управиться, коих последнее время ужас поразвелось. А опосля вспомнили прошлую жизнь, ту еще дореволюционную. И что? оба из бывших; огородница у первого секретаря обкомовского в приемной сидела, печник областными стройками заведовал.

Посидели, повспоминали минувшие денечки, перебрали фамилии, подивились: а ведь тогдашние сатрапы посовестливей были, поскромнее нынешних вольнодумцев. Подивились покряхтели и поднялись: у ей грядка недополота, у него труба глина размокла. Напоследок не удержался печник, спрашивает:

Жаль прошлого-то? Работу непыльную, положение?

А огородница ему отвечает:

Жаль, что ножки не ходят, спина прибаливает. Людей тех жаль, таких нет уже. А положение мое нынешнее не в пример удобнее. Для души в первую голову! У меня ведь душа главнее сделалась. Как у мамы моей, как у бабушки-покойницы.

Ну и спаси тебя Христос! говорит печник.

И тебе Ангела на все доброе!

Разошлись по объектам. Скоро уж и купец из маркета пожаловать должон, с проверочкой.

СКАМЕЕЧКА

 

В моей заручевской резиденции так и не построилась ограда. Руки до картошку посадить дошли, а ограда нет! не построилась. Странное дело не тревожит последняя на селе корова моих грядок! Знать потому, что самой доля сиротская: хозяин в тюрьме больше за то, что не помнит, что делал такого-то числа в такое-то время. У прокуроров строго с такими ребятами.

Ограда не построилась, а скамейку я изладил. Нашел бревно бросовое, в голове почесал отпилил Штилем два куска на стоечки и оборудовал надежное место отдыха прямо у большака, для путников.

Не ходят путники по моей дороге, лба не перекрестят на временный крест над недовозстановленной церквушкой. Ездят туристы-экстремалы, а больше пыль поднимают заготовщики, лесной народ. Эти нет-нет, да и тормознут, притулятся на бревнышко уж больно хороший вид от моей околицы на синие дали, на Матвейково заброшенное.

Они сидят, и мне скрытно радостно будто синички прилетели на кормушку. Разговаривают, и покажется, есть еще люди в деревне, много людей. И все еще будет по-хорошему. Одна жаль после себя оставляют люди в зеленой траве сигаретные пачки, пустые бутылки. Наверное, не со зла. Наверное, они мне все-таки благодарны за скамеечку, просто не умеют это прямо сказать. Вот и сердятся, на себя сами.

Не делай добра не получишь зла! модная нынче пословица. Я же не соглашусь. Спешите делать добро! И если кто из вас так себя все же ведет, прошу одумайтесь, не бросайте, пожалуйста, всякий хлам на землю родную. Хотя бы, как время придет, самим туда хламом не отправиться.

 

***

 

Гороховый быстросуп из брикета на другой день уже не так хорош. Я его утилизировал негордому соседскому Барбосу и пошел сполоснуть кастрюлю на пруд: далеко, но пусть и карасикам крохи достанутся. Возвращаюсь в резиденцию, навстречу Саха-Надюха Ильины: одеты по-лесному, за спиной у Сахи рюкзак. У запьянцовских ребят все праздники в ход идут: и советские, и православные, но я их люблю за простоту, и верность к своей земле. Примечаю: идут трудиться, трезвые значит вовсе худо с материальным ресурсом. Но бедность свою несут не в пример достойнее, чем состояние опьянения: сейчас, вон, застенчивы, а во хмелю станут не по чину надменными, будто это от них зависит моя здешняя прописка.

Какие люди, да без охраны! говорю, убирая кастрюлю в левую руку, правую тру о штанину, Куда правитесь, хорошие, с самого-то спозаранку!

Саха и Надя лучатся беззубыми ангельскими улыбками. Если кто хочет знать, что такое лебединая верность, лучшего примера во всей нашей растленной федерации не сыщешь! Ихняя жизнь подлинно жестянка; жесть, как теперь говорят, но и пьяные, и трезвые Саха и Надя идут по ломаной жизни об руку. Как Саху лесовозом переехало, Надюха неделями тосковала на больничном крыльце, печально глядя на парахинские сосны, напоминающие ей, наверно, родной ермолинский лес.

Так, неопределенно отвечает мне приукрепившийся на ногах Саха, надо сбегать сходить кой-куда

Понятное дело, черника вызрела! А в карьере заныкано ископаемое не мамонт, а советского комбайна кусок.

Сходите, сходите, благословляю, сам иду-бреду к себе в холостяцкую кухню, а в голову откуда-то вылазит призабытое: Не ходите, дети, в Африку гулять!

 

 

 

Из цикла Молитва

 

 

Скучает душа моя по Тебе, Господи, и слезно ищу Тебя

Старец Силуан Афонский

Июнь напролет жалостно скрипел за окошком такой же одинокий коростель, но, пока исполнены светом июньские сутки, грустится лишь в полбеды. Когда ж нахмурятся ночи повзрослевшего лета, ветки яблонь обвиснут, налившись зеленой тяжестью, подступит особая пора человеческой грезы о чем-то неизвестном, нездешнем, возвышенном. В огороде наломаешься за день, но уснуть невмочь: сама дневная суета покажется в укор. Уже и думать устанешь, ворочаться; далеко за полночь, самому себе неожиданно, пойдешь из-дому застынешь белым пятном на темном фоне садовых зарослей с ощущением собственной неприкаянности кузнечиками убаюканному миру, из которого безвозвратно вырос.

Так же, наверное, стоял отец

Но что пять лет моего сиротства, когда века лётом летели над этой северной стороной! И шепну отчаянное, глядя на позабытый свет соседской веранды: Господи, я-то зачем еще здесь? Шепну и опомнюсь, ведь сам толком не знаю: чего больше во мне неизбывной тоски или невместимого счастья. Одно точно: не могу быть по-прежнему мне потребно КАЧЕСТВЕННО ИНОЕ СОСТОЯНИЕ.

Возвратясь в избу, опущусь на колени и в кои-то веки от сердца попрошу:

Господи, открой мне Истину Твою Святую!

Господи, вразуми меня и наставь в мыслях моих!

Господи, помоги мне покаяться!

Верую, Господи, помоги моему неверию!

 

***

 

Морозы не спадают. Я только слез с теплой печки, где досыпал после ночной вахты. Пью чай из мутной воды наш родник замерз, Юрий Николаевич теперь таскает воду с небольшого колодца, нехитро устроенного из досок внизу огорода. Такие пустячки умиляют, помогают забыть технократическую реальность. Рвусь из мира вещей в мир людей, а скорее духов. Записал в дневнике: достигнув определенного возраста, когда схоронишь уже очередного какого, не всеми душевными сторонами симпатичного тебе при жизни человека, вдруг с изумлением обнаружишь, что тот придавал ей дополнительный оттенок, играл значимую роль. Жизнь-то твоя опять обеднела на вкус!

Открывается банальщина: нужно благодарно относиться ко всему, что послал тебе навстречу Господь, ценить всех и вся. Морозы, мутную воду.

Живу, как в сумерках, но предрассветных. Время ускорилось, дни сморщились, вещи обезценились, суетная мешкотня обезсмыслилась. Опричник. Больше смотрю назад, чем живу. Больше грежу, больше вспоминаю, нежели смотрю вперед; не значит ли это, что сопрели земные узы, и душа, как младенец в утробе, скоро шевельнется решительно и устремится на выход?

День все дольше гостит в оконном проеме. Солнце на лето, зима на мороз. За горами весна ликующая, радостная перемена жизни, но чем подарит она меня кроме лямки огородных забот? Не ждать любви юношеской, нефальшивого, важного события. Первая любовь неразоблаченный обман, последняя любовь обман разоблаченный, да полно! и не любовь это, голая страсть.

Чужая старушка пожалеет тебя, как сына родного, а свой давно оплакан, сперва кровавыми, потом тихими, светлыми слезами.

Человек, сотворивший благо, грубо откажется от денег.

Что такое любовь? Открой, Господи! Открой! Мне никак без любви.

Мы, наверное, могли с женой былую страсть переплавить в любовь грех в праведность. Над этим следовало трудиться вместе, а мы разбирались и разобрались. Не пожалев другого, не пожалели себя. Господь подаст другие тропки к спасению, здесь заблудились.

Не понесу этот Крест, он мне не нравится. Мне нужен легкий, изящный. Легкие и изящные, если и были, давно кончились. Роемся, перебираем, небрежно перебрасываем деревяшки да что тут у вас, никакого выбора! У вас

Чем жить остаток жизни? Где черпать силы родник замерз

Что доказывать? В чем обрести интерес, если тленное больше не трогает? Сломаться? Забиться в щель?

Что пугало в людях, на что сердился прежде оказались последние, уходящие приметы живого. Теперешних тряси за плечи, тряпошная голова болтается.

Но день все прибывает. В этом тоже должен быть смысл. Морозы, мутная вода. Встречи, расставания. Безнадега попусту прожитого дня, он растет, но не вложить в него больше толку!

Вбитые гвозди? Страничка складно подобранных слов?

А может, гвоздям было лучше остаться в упаковке? Словам не складываться в пустые формулы?

Не завидую тем, кого не мучают такие вопросы. Но и себе не завидую.

Это не молитва. Вот в чем ошибка. Не молитва, а потому душевная безсмыслица. Красивая безделушка. Очередной обман. Саморазрушение.

Если ты не получил дар молитвы, так и будешь мучиться. Такими вопросами.

Проси дар молитвы у Господа. Проси. Это простая, самая первая молитва. Которая может растянуться на всю жизнь. Но без нее ты в лучшем случае будешь протестантом.

Представляешь! однажды в тебе проснется тревога за других людей. Ты станешь тревожиться за каждого за младенца на руках у подвыпившей мамочки, за жадного чиновника, за русскую спортсменку в германской клинике и за гаитянского подростка, который хочет пить.

И эта тревога даст тебе силы и смысл жить дальше. Ты проснешься ночью от сердечной туги, свинцовой рукой положишь крест на себя с просьбой за других людей. И коль сможешь так дальше жить, то не главным окажется посадить дерево, выстроить дом.

Сможешь жить! Ведь в ней, в твоей жизни, обретется высший смысл чья-то горькая нужда. По крайней мере, ты сам это уже будешь знать наверное.

 

***

 

Родитель мой покойный в шутейно-затруднительных ситуациях говаривал, бывало: Трудно без Ленина! Воды много утекло, а и ныне в провинции сыщутся простецы: верят горит в Кремле заполночь зеленая лампа, и мудрый человек с большой головой горюет про них.

Таков сам: хочется верить есть добрые начальники, есть спецподразделения, которые умеют все и верны присяге, заграницей Штирлиц взглядом провожает журавлей.

Так нас воспитали. И кажется, что раньше так оно и было без дураков!

С тех пор, как нам честно все объяснили СМИ про глупое Политбюро, коварное КГБ, про секс вместо любви, знаем, что нет дня в стране без взрыва, недели без крушения, года без природного катаклизма думается свободно, а дышится худо и не уснуть.

Впрямь трудно без Ленина! Не без того, что зайцев прикладом глушил, а того, что с кудрявой головой в детстве в валеночках бегал по ледяной горочке, который, повзрослев, с солдатом-крестьянином кипяточком делился.

Правда без любви ложь! Нехитрая истина, постоянно забываемая среди людей.

Хинтшейн ли ты, Навальный или Иван Иваныч-правдоруб! Какую веру ты нам подаришь, взамен напрочь разрушенной. Не грузил бы ты нас уже своей правдишкой! Поколол бы дровишек бабушке несчастной, утешил сказочкой про надежу-царя. Так ведь не можется не приучен ты дрова колоть, и сказки добрые у тебя не складываются. При том, что аппетит замечательный и велика твоя обида на белый свет, где кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет.

 

ФОРМУЛА ВЛАСТИ

 

Со школьной скамьи знаю: бывают формулы математические, физические, химические. Пожив, узнал: бывают формулы житейского опыта. Их лучше было бы назвать формулами душевными или даже духовными, но здесь рискуешь затеять спор, чего мне теперь не хотелось бы.

Святые отцы оставили нам такую житейскую формулу: Власть это выражение сознания и воли. Вдумайтесь. И вдумайтесь, как эти две составляющие реализованы в текущем веке, на нашей земле.

На кассе в маркете, рядом с детскими завлекалочками чипсами-чупсами, сменившими леденечные петушки, в ассортименте развешены презервативы с разными вкусом и пупырышками. Власть отверглась: Нам нет дела до того, чем торгуют купцы! Пусть рынок решает, что станется с нашим потомством!

Власть сопит сосредоточенно, занятая организацией очередного развлекательно-массового проекта, могущего привлечь внимание со стороны доброхотного Запада. Такое ощущение, что во рту у власти пустышка или огромный чупс. Чупс уже не американский зачем! их вовсю штампуют под Нижним Новгородом, какой дикторы постоянно путают с Великим.

 

 

***

Мой отчим, прежде чем отправиться на дачу, идёт к мусорным бакам, где затаривается хлебом и книгами. Хлебом он кормит рыбу в здешнем пруду, а книги складывает в садовом домике. В свой очередной приезд я помогал ему по огородным делам, а в порядке отдыха просматривал книги: Даниэль Дефо, Жюль Верн, Майн Рид, другие когда-то дефицитные, издания. Открыл Дюма, Граф Монте Кристо на обложке в столбик были проставлены цифры с датами, явно денежные подсчёты.

Вспоминаю: один из писателей в фашистской Германии говорил: Мне стыдно за немцев! Я его уже понимаю.

 

***

В дачном массиве прохожу мимо одного из владений. У хозяина на каждую штакетину надето по обрезанной пластиковой бутылке из-под пива. Не то деревяшки от атмосферных осадков защищает таким оригинальным образом, не то тщеславится своей производительностью. А у меня ощущение, что это черепа человеческие на тын насажены. Как у бабы Яги или язычников свирепых. А он ни то, ни другое, обычный дачник-пивосос.