ЗАПИСКИ СЧАСТЛИВОГО ЧЕЛОВЕКА

 

…Говорить правду невозможно, потому что в ней замешаны и другие люди…

Из диалога Аллы Пугачёвой и Лолиты Милявской

 

04.01.07

Январь, но на улице по-осеннему промозгло и сыро. Мы сидим со Степанычем-прорабом в тёплой бытовке и беседуем, но не о стройке, а о душе и о Боге. До Рождества Христова остаётся несколько дней и, хотя Алексей Степанович имеет слабое представление о Вере Отцов, но терпеливо, и вижу, что с неподдельным интересом, выслушивает мои излияния, облокотившись на чертежи и отложив в сторону наряды, которые вообще-то нуждаются теперь в срочном завершении.

И мне уже пора бы идти – как потопаешь, так и полопаешь; работы невпроворот, стройка горящая и хозяева готовы хорошо платить, только вкалывай. Для них важно запустить объект, чтобы побыстрее вернуть своё, да с лихвой. Но ведь я здесь не только «за деньгами», а и «за туманом» тоже, и Степаныч сию минуту признался мне, что всё бы хорошо было в его жизни – работа, зарплата – оставалось бы времени на саму жизнь. Проблема этим не исчерпывается, поскольку Степаныч в глубине души сомневается – чем бы он  занял освободившееся время, появись оно вдруг.

Я для него, как человек православный и посещающий церковь – прелюбопытная личность. Он для меня – большое утешение, потому что такие неприметным образом хорошие люди встречаются не так уж часто в наше смутное время. И потому нам никак не разбежаться, хотя давно пора.

Входная дверь приоткрывается и в бытовке возникает хрупкая фигурка, облечённая в заляпанные белой краской джинсы и курточку. Девочка-подросток робко приближается к столу начальника.

– Алексей Степанович, а где Лариса? – тихим голосом спрашивает она.

Лариса – это наша кладовщица. Лариса выдаёт инструмент и материалы с большого склада, а в остальное время сидит в вагоне-инструменталке и смотрит на ноутбуке боевики. Сегодня с утра пораньше она с боем отпросилась у начальника домой, потому что у неё приболел маленький сынишка, которого не с кем оставить.

Я смотрю в лицо девушке и у меня перехватывает дыхание. Я уже успел подзабыть, что бывают такие лица. Может быть, причиной тому белый плат, наглухо покрывший голову и шею, оставивший на виду только лик – юный, чистый и нежный.

Наконец-то ухожу, прихватив несколько тюбиков со строительным клеем, за которыми, собственно, и приходил. Возвращаюсь на рабочее место и принимаюсь за работу, которую уже освоил вполне, потому что ничего сложного в ней нет – главное только не слишком спешить.

Оглушает музыка – тон здесь задают молодые парни, которые монтируют подвесные потолки. Они с грохотом перетаскивают леса, оживлённо общаются – к моему глубокому сожалению используя не вполне приличные слова и выражения, особенно, если что-то не получается.

Я вспоминаю девушку, которую только что видел в прорабской. Пока подрезаю в размер пластиковый уголок, краем глаза наблюдаю за мальчишками и подбираю ей жениха.  Вон тот, который явно за лидера в компании – симпатичный, спортивный, аккуратный. Жаль только, что похабщина так и сыплется изо рта.

Я уже не так категоричен, чтобы напрочь забраковать человека, тем более юного по не шибко интеллигентским замашкам. Увы – эта уголовная лексика окончательно сделалась нормой с лёгкой руки «деятелей» от культуры, допустивших её на экраны телевизоров и в театральные залы. Окончательно, потому что не идеализирую недавнее советское прошлое; я – строитель со стажем, который прошёл огонь и воду. Но я же знаю, что мужик в наколках и не могущий пару слов связать без матюга вполне способен за кореша лечь под бульдозер.

И знаю, что лощёный «образованец» может оставить работяг без получки на месяц, не особенно терзаясь по такому поводу.

Здесь какое-то странное противоречие. Тайна. Загадка.

Мы разговариваем между делом с Надеждой – немолодой отделочницей. Она сообщает мне, что её сын учится в Москве на юриста. Сама приехала в Новгород из Демянска – районного центра, куда теперь ездит редко, потому что там кроме тётки и старшей сестры никого не осталось.

Надежда лезет в сумку, достаёт бутерброд с колбасой, протягивает мне. Я отказываюсь, говорю, что теперь Рождественский пост. Она понимающе кивает головой и признаётся, что не смогла бы поститься. Подруга-напарница Наталья, что помоложе, вмешивается в разговор и со скверными словами сообщает, что её отец «из-за постов заработал себе язву», что бог у каждого свой и незачем кормить бездельников-попов, которые сами никаких постов не соблюдают.

 Я смотрю на отделочницу и снова вспоминаю ту девушку-подростка. Скорее всего она обречена сделаться такой же. Естественно, по внешним проявлениям. Я вовсе не склонен причислять Наталью к врагам Православия и безнадёжным грешницам. Уже через десяток минут мы болтаем, как старые знакомые, я помогаю ей перетаскивать леса, а она отдаёт мне имеющиеся у неё «в загашнике» перчатки.

Надежда сетует, что раньше старший, уехавший в Москву по приглашению отца, который не живёт с ними уже десять лет, что раньше он помогал матери – и дома, и на стройке шабашили вместе. А вот младший ничего не хочет делать, только просит денег, да всё такие суммы, что ей и подумать жаль. Старший тоже изменился, приезжает домой, как неродной, поспит, поглядит телевизор и назад; отказывается от продуктов и берёт только деньгами.

В армию ни тот, ни другой не хотят. Младший заканчивает школу и тоже собирается поступать, естественно на платное, потому что на другое не поступить – он не любит читать и учиться.

Я закончил свою работу раньше других – завтра на дежурство, на «сутки». Переодеваюсь, выхожу на улицу – где порхают одинокие снежинки, которые сразу гаснут, едва коснувшись чёрной земли. Порывистый ветер шатает голые, уродливые ветки городского тополя. Вдоль стены здания, откуда я вышел, лежит длинная металлическая ферма – слышал от Степаныча, что её нужно срочно устанавливать над проездом. Подле этой огромной конструкции особенно сиротливо смотрится одинокая, маленькая фигурка девочки-маляра. К раскосу фермы крючком пристегнуто ведерочко с краской, девушка макает в него облезлую кисточку и мазюкает, мазюкает железяку, спеша успеть, как можно больше вымазать до стремительно подступающих сумерек.

Комок в горле…

Как всё-таки по-разному мы зарабатываем себе на жизнь! Как по-разному она начинается! Не в том ли разгадка? И почему, собственно, я желал бы для этой девочки лучшей судьбы? Так ли уж мудро это с моей стороны?

Я иду к автобусной остановке. Не удивляюсь и не сержусь, когда ко мне прицепляется какой-то пьяный – читает Есенина и пытается разсуждать о Боге.

Русский человек без Православия дрянь! – вспоминаю Достоевского и включаюсь в безнадёжный диалог с горемыкой. 

11.01.2007

Посмотришь со стороны – обычный прохожий, а ведь у каждого в голове кипит-бурлит; совершается, ни на секунду не прерываясь, работа – работа мысли. У кого-то она носит примитивный характер, а у кого-то весьма и весьма продуктивный.

Не мне судить, каков я мыслитель. Но, как и другие люди, думаю – мозгую постоянно; иной раз ловлю себя, что не о полезном грежу, а иногда, так и порадуюсь, осознав, что конечный вывод – интересен, глубок или совпадает с чьей-то, прежде непонятной, тогда далёкой, а теперь сделавшейся близкой – мудростью. Набившие оскомину банальности, слышанные прежде от старших сродников, вдруг тоже открываются и с неожиданной стороны. Взять хоть поговорки: Охота пуще неволи! Маленькие детки – маленькие бедки! Что у людей повелось, того и нам не миновать! – примитивные вроде прибаутки, в современную газету не поместишь, а зазвучали-то как теперь, когда вырос и познакомился с «жареным петухом», «хлебнул фунт лиха». Через года слышу по-доброму насмешливый бабушкин голос и понимаю, что сам буду услышан детками ох, не скоро ещё! Хватило бы терпения!

Вот, иду с визитом к свояченице, размышляю, глядя на громады девятиэтажек, такие внушительные в сумерках; как гигантские корабли со множеством светящихся иллюминаторов, вспоминаю недавнюю поездку в глубинку, и озаряюсь: одна светящаяся полоска этажа – суть большущая деревня: с широкой улицей, с автобусной остановкой, с клубом, магазином-сельпо, медпунктом, сельсоветом.

Летний вечер. Бабушка, ещё молодая, с такими же – молодыми, подругами на лавочке дожидает коровку с пастьбы: стадо уже размеренно подымается от берега в гору, а там – чуть наискось, через реку, вдоль нитки каната  ползёт паром по искрящейся «зайчиками» Шелони, с него бултыхаются мальчишки и девчонки: шум, крики, смех. К деревянным перилам приставлены «велики», нехитрая одежонка побросана в кучку.

Эта картинка из моего детства.

Сколько таких деревень должно было умереть, чтобы поднялись городские башни?

В окнах многоэтажек по гардинам скачут голубые сполохи от включённых телеящиков, машины застыли до утра на парковках.

Другая жизнь. Другие времена. Последние?

16.01.07

Январские морозные сумерки. Опасливо передвигаюсь по скользкой, в ледяных ухабах дороге в направлении церкви, куда вдруг настойчиво позвало-поманило: такое бывает со мной иногда, а сегодня ничего удивительного! – навещал тестя в больнице, настроение соответствующее, и в этом районе города, где последнее время бываю нечасто, прошло моё детство. Всё совпало, пересеклось, и я спешу в храм.

Заброшенная церковь прежде служила нам для пряток, войнушек и поисков кладов. Хотя, не игры – что-то другое, уже тогда, таинственно влекло меня сюда, другое… о чём не умею сказать. И страшновато казалось, но – себя ли испытывал, звал ли меня Кто? – уединялся от сверстников на минуты, озарившиеся через годы в памяти яркими вспышками. Словно со стороны вижу себя тогдашнего, озадаченно застывшего в центре храма с запрокинутой головёнкой. Вокруг россыпи битого кирпича, облупившейся штукатурки – мерзость запустения. И не было на выкрошившемся своде изображения Христа, но что-то увидел я там, что-то постиг неприметным для себя образом.

Когда сегодня посмотрю в зеркало, нарочно сконцентрирую взгляд на собственных глазах, ответно впившихся в меня, пренебрегая совершенно сделавшимся неинтересным для меня, уже приобветшавшим лицом. Сколько же видели эти серые кружки с чёрными, бездонными зрачками, сколько постигли за сорок лет минувшей жизни?! Сколько из увиденного, но непостигнутого проскочило, скользнуло в глубины моего Я – неосознанно и до поры безвозвратно…

За церковью сохранилось старое кладбище …старинные даты на массивных крестах, несовременные фамилии, неразборчивые надписи смутно предупреждали о чём-то, из чего понимал лишь, что жизнь очень важная штука, щедро подаренная мне родителями. Прямо от этих могил катился на санках под гору в сторону реки и, устав: пресытившись счастьем, которого теперь не чаю вернуть, ложился на сани спиной, лицом вроде вверх, а на самом деле – вниз, к огромному, звёздами дышащему небу, и чтобы долго смотреть в него, мне доставало нескольких минут.

В детстве всё казалось долго, но…

…Прожито…

Уши замёрзли, ничего,  недалече, можно потерпеть.

Сейчас будет запах ладана, переливы свечей, девушка-регент округло взмахнёт-поведёт хрупкими ладонями, и зазвучит «Свете Тихий…». Всенощная настраивает на особый лад: народу мало и публика другая – никто не спешит: здесь отторгну суету прошлого дня, да смутное недовольство собой, приобретя взамен покаянную радость загулявшего сорванца, вернувшегося таки домой.

Помню, получив «двойку», загодя «наплачу» глаза, дождусь маму с работы, и, получив прощение, с лёгкой душой спешу на улицу. Мы и сегодня, взрослые дети, немножко притворны в покаянии. Но даже такой вариант работает! А родители всё-всё понимают про нас, и, строго отпустив грехи проказникам, добродушно улыбаются вслед.

Сынок, сколько «двоек» ты ещё огребёшь по жизни!

С шуршанием, мягко переваливаясь на колдобинах, обгоняет меня большая, красивая машина. Независтно провожаю глазами красные фонари, радуясь, что не одинок на этой дороге. Но, не доезжая  буквально десятка метров до церковной ограды, слабо скользнув по ней голубым светом  галогеновых фар, машина сворачивает к старой каменной одноэтажной постройке с обшарпанным крыльцом.

Этого небольшого здания мы, мальчишки, боялись по-настоящему и здесь демонстрировали друг дружке свое мнимое безстрашие, делая вид, что заглядываем в окна, и после рассказывая небылицы об увиденном.

Здесь – морг областной больницы; впрямь, не позавидуешь пассажирам авто, неловко и неохотно выползающим из салона и заметно робко направляющимся к дверям скорбного учреждения.

Я обхожу машину, приближаюсь к церковной калитке и огорошено останавливаюсь. Она заперта, и церковь тоже закрыта на замок. Тишина, темнота, безлюдье. Лишь одинокая ворона каркает где-то от кладбищенских крестов, с реки из-за храма несёт ледяным холодом.

Значит, сегодня вечером не служат. Жаль, конечно, что зря проделан путь, душа не получила желаемого. Но я уже не о себе озабочен: больше мне сейчас жаль тех, что приехали на машине. Понятно, они сейчас хлопочут о том, чтобы их близкого человека как следует приготовили к последнему выходу, но как хорошо, утешительно было бы им после таких хлопот посетить Храм, чтобы почувствовать смысл так нелепо и трагично обрушившегося на них несчастья, являющегося на самом деле самым закономерным и естественным, самым важным событием  в жизни каждого человека.

…Событием в жизни! –  я не оговорился. Ибо смерти нет, потому что Христос Воскресе!

Бреду обратно, в направлении автобусной остановки. Холодно, темно, глухозимье, но уже скоро весна и Пасха!

22.01.07

Возвращаюсь в Новгород автобусом транзитного рейса, дальше он пойдет еще на Старую Руссу. Теперь даже на таких, относительно «коротких» маршрутах, часто задействованы два водителя – в «два руля».

Эти двое, на первый взгляд будто бы разные – один большой, волосы цвета пакли и такие же плотные и лохматые, другой – маленький, вязаная шапка натянута на уши – он так и не снял её в протяжении всей поездки; а приглядишься – близнецы по природе; у обоих грубой выделки лица, по небрежной добротности изготовления напоминающие тележные колёса.

Маленький рулит до Чудова, а патлатый сидит рядом, кофе пьет – они беседуют на незатейливые темы и молчат без напряга. Вечереет. В правом углу лобового стекла разлито багровое зимнее солнце – к морозу, возвышенная простота случайно выстроенной мизансцены трогает мне душу, аромат кофе дополняет красоту явленного образа. Чувствую – и эти люди, и я сам, и то, что вокруг – это всё цельное, одно. И уже не тщусь удержать, не томлюсь невозможностью сохранить благодатное мгновение, потому что знаю, что оно навсегда со мной, никогда не пропадёт, так же, как со мной навечно мои отец и бабушка, как деревня моего детства и даже то, что ещё не свершилось. Моё! Навсегда! Ныне и присно!

Наверное, так обретается любовь ко всему сущему!

23.01.07

Смотрю «Сталкера» Тарковского. Прихожу к мысли, что много в этом фильме, действительно, духновенного. Смотрите: когда в Зоне начало твориться непонятное, люди ввели туда войска. И войска пропали, не вернулись. А выживали там и возвращались только люди с житейской точки ненормальные, «не от мира сего». Так и есть – все те, кто пытался жить в этом мiре с точки зрения житейской, стремился его завоевать, покорить, подчинить – сгинули в небытие; те же, кто подходит к нему с блажной меркой, те остаются в Вечности, при том обогащённые Истиной.

Господи, я уже убедился; не просто верю, а ЗНАЮ, что Ты есть! Но почему-то, да впрочем – не почему-то, а именно потому самому, что изложено выше – Знание не облагораживает Веру, а в лучшем случае Её подпитывает – да и то, не самым эффективным способом. Укрепляет Веру, даёт её – только Творец – по нашим молитвам. Но никогда Он Её не отбирает, это – заблуждение. Веру может отнять только соединение Человека со злом.

Я смотрел этот фильм ещё в юности – тогда он мне не понравился, и я думал, что забыл его навсегда, за ненадобностью. Оказывается, что нет. И оказывается, что он определённым образом стал частью моей жизни и, как знать, возможно её как-то – не то что изменил, а скорректировал. Потому что вижу теперь, что он мне близок и что он как бы про меня. Буквально вчера я дал в эфир передачу про интеллигенцию – её нездоровую суть. И подборка на эту тему сопровождает меня все последние дни. Просмотр сегодня «Сталкера» окончательно убедил меня в том, что я верно расставил акценты в передаче. И будущий Антихрист – «лучший из людей» – никто иной, как ИНТЕЛЛИГЕНТ – рационалист, отдавший предпочтение древу познания, отвергнув плоды Древа Жизни.

И главный выбор, который мы обязаны совершить, если желаем спастись, есть ни что иное, как осознанный отказ от рационального в пользу иррационального – от страсти к земным благам в пользу ЛЮБВИ; вот вам к примеру будто бы всего лишь киношный и какой-то не реальный образ Жены – с театральными проявлениями отчаяния, ненависти и привязанности, по сути самый настоящий образ настоящего человека, который исполнила Алиса Фрейндлих. И этот фильм, конечно, не абсолют, но весьма приличная работа, дающая вполне пригодные ключи – ключи от дверок, в которые может войти лишь тот, кто Чист сердцем и хочет познать себя – настоящего, подлинного.

Откуда это у Тарковского? Так ведь он же – Человек!

Посмотрите «Сталкера»,  ищущие пищу для ума! Обратите внимание на воду и скользящие в ней письмена, всяческие предметы человеческого обихода, особенно оружие в их подлинном откровении – лишь различные средства, обезценившиеся до статуса мусора, истлевающего в вечной Субстанции. Движение воды – течение времени; в этом потоке колышутся жалкие клочки безумной цивилизации.

И если фильм рождает Тоску, то её причину стоит искать в нашем собственном несовершенстве, а не в сумрачных декорациях. Срамно! – помните, говорит Писатель – вот точное определение того чувства, которое испытываешь, сознавая свое недостоинство.

20.02.07

Мне понемногу делается понятно, что этот мiр, действительно – мiр, не стоящий, чтобы за него цепляться, чтобы его предпочесть вечной жизни, как бы она пока не была сомнительна по нашему маловерию, и какие бы реально-соблазнительные перспективы не предлагались бы лукавым здесь, сегодня. И постигаю это я довольно немудрёным, но действенным путем – через разочарования в этом мiре, через осознание прежде всего недолговечности, а потому – неподлинности предложенного. И здесь вовсе не идёт речь о красоте Божьего Творения – природы и её стихиях, а лишь о взаимодействии человеков – грешных без исключения. И здесь вовсе не идёт речь о моей в этом смысле меньшей греховности по сравнению с прочими: напротив, моя личная греховность порой приводит в уныние и ещё более усугубляет скуку и неприятие жизни – но так ведь это из-за неправильной постановки вопроса!

Да, моё разочарование происходит от всё большего понимания ошибочности тех поступков окружающих, которые в детстве воспринимались, как правильные, а потому – добрые. Моё детское восприятие безнадёжно разрушено – я не способен безусловно доверять людям, что и отвращает меня от этого мiра – и увы! – это же разочарование мешает мне обрести Царство Небесное.

Как разрешить это противоречие?  Разрешимо ли оно? – Безусловно! Ведь поверить в тупик, значит – отвергнуть Бога и Его Любовь.

Стану искать, пока живу, пока дано время для осознания и покаяния. Ведь проблема внутри меня и никак иначе!

Жив Господь!

24.02.07

Я заметил, что дела минувшие особенно и прежде всего интересны в форме ветхих записок – разбираешь их, морща лоб и воспринимаешь, как величайшую драгоценность; поражаешься, что именно тебе и именно теперь – в самую нужную минуту удивительным образом открываются они. Но, стоит лишь перенести их на современные носители и глянцевая бумага, чёткий шрифт или электронные строчки в компьютере напрочь убивают то очарование, которое испытывал недавно. Так, например, воду благодатнее пить ладонями из ручья, нежели разливать по бокалам из бутылок, пусть даже и с надписью «Элитная».

Впрочем, это кому как…

После сорока время будто ошалело: недели стали коротенькими днями. И в суетной тщете заполнить их достойными событиями невольно впадаешь в уныние, если не чаешь впереди перспективы Вечности. В таком вот томлении и уходили из жизни многие талантливые люди. Ещё раз повторюсь: умный человек без Бога – жалкое зрелище!

 

28.02.07

Вчера вернулся из Окуловки, куда смотался одним днем с ночлегом: ездил, чтобы отвезти Юрию Николаевичу кашу для поста – передали из Питера целую коробку, да книги, полученные из типографии. В «Курортном домике» удивительным образом обрел отцовский дневник за 1995 год. Удивительным, потому что коробка с газетами, в которой он лежал, стояла на самом виду, но я ее не видел в упор. Увидел и просмотрел именно тогда, когда «созрел» для тех мыслей, которые там, в этом дневнике изложены, а так же тех, к которым пришел по прочтении.

Задумался теперь: «Не стоит ли уже откорректировать таки мой дневник, в котором много тех же ошибок и незрелостей, которые отчетливо вижу у родителя образца девяносто пятого?» Конечно, нет! Но при том необходимо смириться для понимания, что пока ещё очень далек от совершенства, а мои последыши станут учиться не только на моих победах, но и на поражениях.

Сынок! Коль видишь слабые места в моих разсуждениях, не убойся мысли, что твой отец не всегда был прав! Тем паче, что во дне нынешнем ты к этому безусловно расположен – к критике меня! Сегодня ты настроен ко мне очень критически, завтра настанет другая крайность – будешь меня идеализировать, что тоже не верно! Я сильно страдал, ошибаясь и через это страдание приходил к нужному пониманию. Это нормально! И для меня сформировалось правило – твёрдо и навсегда принимая, что мой отец лучше и выше меня, допускать и принимать при этом (после семикратного обдумывания), что где-то он мог ошибаться, которые ошибки мне едва ли следует повторять. Пример: мой отец Владимир также сильно унывал в тяжёлом для него девяносто пятом году, он не очень ещё умел любить нас такими, какими были тогда мы сами по себе и по отношению к нему. Но! – я чётко понял: если бы мы сразу повернулись бы тогда к нему и к Вере отцов (в которой, увы, не воспитывались с самого малолетства), то для него – по его непростому характеру, такой успех мог оказаться губительным. Ничто бате не давалось просто – и в этом было его СПАСЕНИЕ!

03.03.07

Но таки и посетит злая мыслишка – а не напрасно ли переводишь время на архивы? А вдруг не понадобится?

Такого просто не может быть! Тогда всё теряет смысл!

Если Христос не воскрес, то и вера наша тщетна!

Возможно, и отец, и я несколько перебарщиваем в попытке толкования происшедших событий с точки зрения их мистической подоплеки. Но это не значит, что таковая отсутствует вовсе! И становится до боли понятно, когда наблюдаешь и видишь – в семьях, в родах, где с небрежением относятся к духовной, мистической составляющей человеческой жизни – живут себе, как червяки – пробавляются развлечениями и удовлетворением страстишек – в этих семьях доброго не прибывает. И напротив, там, где люди живут осмысленно и с готовностью жертвовать, там прямо на глазах строится по-настоящему гармоничная жизнь.

Помоги, Господи, дай силы – прошу, как просил постоянно отец. Как наверняка просили бабушки, пока их непутёвые спутники-мужики занимались немужским делом – водку пьянствовали. Прости их, Господи, им так мозги промыли!

Но понимаю при этом, что Советская власть сделала очень важное дело. Ведь мы же не часто задаемся вопросом – а что было бы, если бы не революция? Может, ещё хуже? Ведь мы жили в тесном контакте с Западом, а это всегда было для нас губительно, несмотря на все внешние плюсы – «блага» более старой цивилизации. Когда победили коммунисты, от нас в очередной раз отвернулась Европа – и это не к добру ли? Ведь Господь не попустит лишнего!

Значит я созрел для понятия «изоляционист». Надо думать, чтобы не скатиться в прелесть. Но зерно здесь есть, несомненно!

04.03.2007

Что важнее для человека – стремление к мечте или мечта осуществлённая? Теперь мне сделалось ясно, что ответ зависит от того, что это за мечта. Если речь идет о подлинной мечте, полезной, то её достижение остаётся в человеке радостным памятованием о её исполнении. От иллюзорной мечты либо остаётся один пшик, либо, что ещё хуже – она откладывается очередным разочарованием, опустошающим душу. Поясню на примерах: всё, чего я добился в этой жизни типа квартиры, машины или чего другого из разряда благ материальных – всё это мне сегодня не греет душу абсолютно, хотя, понятное дело – в самой по себе квартире нет ничего плохого и жить где-то нужно. И карьерные достижения тоже показали себя, как суета сует, приедающаяся уже через короткое время. Но вот другой пример – книга про отца, которую мне удалось написать и издать. Как бы не было порой муторно на душе, но воспоминание о том, что мне удалось сделать это, что я оставил след, память об отце, возможно, чем-то помог людям – это свершение подаёт радость  и теперь, работая, как некое «вечное топливо». Но есть Мечта, которая в этой жизни заведомо недосягаема, но именно тем она и прекрасна. И эта Мечта хороша именно своей постоянной здесь недосягаемостью – жажда Бога, жажда Настоящего. И тот смысл, которым наполнилась моя жизнь с некоторых пор – он один даёт мне силы жить, потому что иначе я бы уже давно окончательно разочаровался в этой суете. Даже теперь бывает тошно и мерзко, когда невольно погружаешься в вонючее болото житейских страстей. Я не презираю людей самих по себе – мне больно и страшно за них, да, я уже достиг, пускай и не в полной мере, но достиг понимания, что люди сами по себе прекрасны, а страшна и омерзительна болезнь, завладевшая ими. И действительно – как глупо было бы туберкулезному больному смеяться и кичиться над, скажем, онкологическим или ещё каким смертельно нездоровым соседом. А ведь я тоже болен, я болен, болен и никогда нельзя забывать о том. Разве что, вышел из палаты на улицу, а там весна – присел на корточки, понюхал цветочек и заплакал о том времени, когда был здоров, когда бегал по  этой травке и не думал  о смерти. А смерть – не физическая, а смерть – ЗНАНИЕ. Да, знание, которое неизбежно получил об этом жестоком мире, в который попал по грехам своих предков. И отсюда делается окончательно ясно – кто такие интеллигенты, что такое цивилизация и прогресс. Есть лишь одна возможность замедлить и облегчить ход болезни, придти к неизбежному финалу самым щадящим образом – нужно жить в единении с природой, отказавшись от гонки потребления и всё время молиться – благодарить Того, кто поместил тебя в этот неплохой в общем-то карантин и ожидает твоего отсюда выхода – ожидает с любовью и терпением.

Господи, я прошу Тебя, чтобы Ты Сам присмотрел за мной! Я хочу быть хорошим пациентом, но я очень дурно воспитан. Не отступи от мене!

06.03.07

Ровно год назад я приехал к отцу в Окуловку, ночевал там. На другой день по телефону начальнику обосновал необходимость уладить кое-что на местном строительном объекте, задержался ещё на день. Помню, что основным аргументом моего руководителя к немедленному возвращению накануне 8-ого марта был тот, что «нельзя баб обижать!», а не производственная необходимость. Вот так сегодня обстоит дело – чтобы остаться в рамках приличий, нужно сесть за стол с женщинами, которые в лучших традициях иудейского Пурима считают себя обязанным напиться пьяными. И ты сиди, и смотри на то, как уже не молодые бабенки, подвыпив, вдруг чувствуют себя помолодевшими и начинают «отчаянно веселиться».

А мужики – часть ищет возможности, чтобы пойти покурить и увильнуть от танцевальной повинности, а другие охотно встают на голову, порой не без конкретного интереса к какой-то конкретной эмансипэ.

Конечно, я несколько утрирую, но суть такова и есть. Несколько мрачный тон, хотя год назад у меня был светлый день. Да, вырождение человечества в поколениях – вещь реальная. Прогресс, цивилизация, научное познание – для кого-то эти термины звучат, как музыка, а я горько мечтаю о невозможном – возврате к истокам. И наверное этим погрешаю – потому что происходит то, что судил Господь!

«Можно было бы основательно возразить, что народ сам будет блюсти свою веру. Но…трудно допустить, чтобы вера с течением времени всё более и более возрастала в силе. Светлые некоторых писателей изображения христианства в будущем приятно встречать, но нечем оправдывать. Царство Христово благодатное точно расширяется, растет, полнеет, но не на земле видимо, а на небе невидимо…» Владыка Иоанн Снычев, «Ключи разумения», Книга первая.

Мне пришла в голову мысль, что с учетом этого высказывания – а я готов с ним согласиться, нам, людям последних времен более успешно следует спасаться не столько через веру, а скорее – черпать силы, чтобы верить через возрастание в премудрости Божией, через изучение Священного Писания и Священного Предания. Эту мысль я встречал и в отцовских записях – не так откровенно высказанную, но тождественную. И хотя это будто бы несколько «интеллигентский» подход… но куда денешься, если эта зараза проникла в нас так глубоко, что не дает верить чисто – без циничной осторожливости, без насмешливо-условного поведения в церковной ограде.

Господи, прости меня! Но я в такое время рождён! Спаси меня, вопреки мне самому, Господи!

Страшно подумать – есть ли шансы на спасение у наших деток? Они много дальше забрели в город порока – с нашей нелёгкой руки.

08.03.2007

Всё настойчивее приступаю к воспоминаниям из детства. И они неохотно, но выплывают – смазанные, но такие желанные. Будет время – начну их описывать, потому как думаю, что это будет интересно не только мне. Думается, что если о чём стоит думать во-первых, так это о детстве, и о будущей смерти. Действительно, две стоящие темы. И всю мою жизнь можно и нужно заново проглядеть детскими (православными) глазами – не вдаваясь в пошлые частности, но радуясь тому действительно хорошему, что всё-таки в ней было. Знаю, что бабушку Женю из Высокого Острова жизнь – читай, Господь – принудила по необходимости этим заняться – ведь она ослепла, занемогла, а потому потеряла любую другую возможность жить осмысленно, кроме как вспоминать и заново переживать былое – трудное, но радостное. Жаль, что у меня нет элементарной технической возможности переписать её жизнь на пленку, бумагу, как угодно – но только сохранить для потомков. Рискну быть не очень корректным по отношению к теперь уже в полной мере любимому отцу моему, но, возможно, жизнь сельской старушки в чём-то интереснее даже его незаурядной судьбы. Здесь тоже парадокс и противоречие – неприметная, смиренная жизнёшка – на самом деле есть ни что иное, как жизнеописание, достойное пера лучшего «деревенщика», какие только прославились пером в нашей стороне. И сколько таких творений написано! Но больше остались сокрытыми – то ли не оказалось рядом летописца, то ли Господь умышленно хранит от изсуетившейся публики свои настоящие сокровища.

Эх, Господи, если бы Воля Твоя на то, да кабы знать, что ещё не вечер – как бы здорово было оставить после себя нечто, что УТЕШИЛО БЫ И ПОМОГЛО ОБРЕСТЬ ВЕРУ ИЗВЕРИВШЕМУСЯ, ИЗСТРАДАВШЕМУСЯ СОВРЕМЕННИКУ МОЕМУ! Как тяжело – да хоть и жене моей, не способной перешагнуть порожек своей самости. Ведь она же чувствует, что я, пусть и с ошибками, но честно пытаюсь им помочь. Если бы знать, как правильно поступить в конкретной ситуации с конкретным близким мне человеком!

Сегодня люди изо всех сил стараются продемонстрировать друг другу свою любовь и загрызут всякого, кто попробует сказать им, что любовью здесь и не пахнет. И день какого-то там Валентина, и восьмое марта, и стакан водки на подёрнувшейся дёрном могиле одноклассника – это же глупая и нелепая пародия на праздник, который нужно иметь в своей душе ежедневно. И нет смысла разделять женщин и мужчин в календарном варианте, а лучше раз и навсегда определиться, что мужчина – это мужчина и слава Богу, если он – мужчина, а женщина – это женщина, и слава Богу, что она не мужик и не сука, и не предприниматель года или города.

Ну зачем вам эти атрибуты, хорошие мои? Что вы имеете против той семьи, в которой каждый на своем месте отдаст всю кровь, чтобы другие были счастливы? И против такой страны? Чем вам не угодили ваши родители? Почему вам больше должны, чем вы сами можете дать? Хорошие мои, вы же одурели, обезумели совсем!

11.03.2007

Сегодня неплохой денек, хотя с утра я согрешал некоторым унынием, а вчера вечером вообще нехорошо поступил.

А сегодня, после празднования дня рождения сына, приехал к мамане в Сырково, где нахожусь по причине болезни дедушки Игоря и нахождения его в больнице. Завтра с утра на дежурство.

Вот о чем я подумал. Этот мир явлен нам в виде образов, которые мы должны расшифровать, наполнить содержанием. И можно воспринимать его, как мир сугубо отрицательный – и это верно – мир во зле лежит. Но, вместе с тем, он же прекрасен, о чем уже я сам неоднократно говорил и размышлял. И как знать, всячески его опорочивая и видя лишь в черном свете, не погрешаем ли мы против Создателя?

Но где та грань? Ведь мы находимся здесь, как бы на минном поле – нужно помнить об опасности и оберегаться, искать пути выхода с него. Но на этом же поле растут прекрасные цветы. Они и отвлекают путника от грозящей опасности, но в то же время так красивы! Здесь есть цветы-обманки, цветы – иллюзии, миражи, но есть и настоящие, живые и замечательно пахнущие.

Но если сапер ошибается лишь раз в жизни, то нам дается возможность исправлять ошибки. Но ранения тоже бывают суровые, а порой – смертельные.

И по поводу того, чтобы наполнить его – образ – содержанием… Вот два отрывка про двор, в котором я живу:

1. Окончились морозы и наш двор сделался совсем уже неприглядным. Мусор вперемешку с грязью создает ощущение, что ты на помойке, едва  выйдешь из подъезда. Около столика под уродливыми, голыми тополями опять собралась толпа выпивох – спешат завладеть гуляющим по кругу пластиковым стаканчиком, отчаянно сквернословят, так громко, будто бросают вызов всем окружающим – мы, дескать сегодняшние, настоящие здесь хозяева. В обшарпанную арку шмыгнешь на оживленную улицу, но и там те же серость, уныние, только более суетные – толкотня, шум, свара.

2. В воздухе снова запахло весной. Мой двор ожил, хотя несколько утратил былую зимнюю чистоту – наполнился птичьей разноголосицей и даже люди сделались оживленнее, веселее. Да, кругом грязь, но это не беда, ведь сердце наполнилось радостью – скоро конец Великого Поста, скоро Пасха! И мужики – жертвы советского воспитания, не умея реагировать на весеннее праздничное состояние иначе, взяли в магазине дешевой «бормотухи» и скучковались у столика под уже пахнущими будущей зеленью тополями. Они попросту радуются, что живы и на душе сохраняются остатки надежды на какую-то грядущую ВЕЛИКУЮ радость. Иллюзия свободы приходит к ним уже после первых глотков вина и табачного дыма, а что им за беда теперь! – они привыкли уже обходиться и такой малостью. Зачем думать о неизбежном и суровом «завтра», главное, что сейчас они снова молоды и полны оптимизма. Они даже любят людей – пусть тоже коротко и иллюзорно, но, как знать, может быть Господь примет от них и эту малую толику – ведь это те самые мужики, которые руками выталкивали из грязи гаубицы и так доволокли их до Берлина.

Весна, бурлит человеческий муравейник под первыми, едва пригревающими лучами солнца, щедрого и к добрым, и к злым. Человеки копошатся, стремятся к чему-то иному, возлагая большие надежды на результат. Милые мои, хорошие, мне даны боль понимания и безсилие наблюдателя. Молитва моя слаба и вера несовершенна. Не хочу, не желаю видеть грязь, а хочу надеяться и верить, и быть вместе с вами, потому что если отрекусь от вас – то какая мне надежда на спасение, какая радость в нем?!

20.03.07

В продолжение темы – сижу на дежурстве, перечитываю записи и соглашаюсь с написанным. …Вопреки реалиям.

А реалии таковы, что, бросив курить несколько лет тому назад и осознав мистическую пагубу курения, резко отрицательно отношусь к этому пороку. И вот теперь одним из тяжелейших для меня испытаний сделалось то, что я, оставив престижную должность в Питере, оказался сегодня буквально впёрт в курительную комнату – подавляющее большинство того самого народа, о котором пишу с любовью – не всегда искренней, а иногда таки вымученной, без табака не представляет себе жизни. Как тяжело примиряться со зловонным запахом греха, источаемым людьми, которых желаешь любить и которым пытаешься помочь, обретаясь рядом с ними – рядом настолько, что изнуряешься физически и душевно; физически – понятно отчего, а душевно – потому что видишь фальшь в себе самом и не можешь себе простить эту фальшь, неспособность любить нелицемерно.

Вот!  – На многих страницах подробно излагаю свою жизнь, ощущения, соображения, а по результату будет достаточно одного абзаца-эпилога, который допишет мой потомок – ОН СМОГ! Или… не смог? Господи, помоги мне дойти до финиша – доплестись, доползти, но не упасть и не сдаться!

И каким он будет, финиш? Я – человек плотский, уже сейчас мучительно страшусь того варианта, который мне будет назначен. А ну, как – в болезни? А ну, как в мучениях?

И не только пугает возможное мучение, как ещё боязно, что дети мои и возможные последователи могут усомниться в непонятном исходе – как же так? Ведь он же заявлял себя христианином и будто бы старался, насколько мог! Отчего же такую скорбную кончину судил ему Бог?

Ребята, сразу говорю вам – не сомневайтесь! Что бы ни случилось – вы же не знаете в тонкостях всех обстоятельств и тех особенно, в которых я окажусь на том конечном отрезке! Любое испытание, которое будет мне назначено – не будет превышать моих сил и не станет несоразмерным для моих неких заслуг или будто бы святости.

Господи, уповаю на Тебя! А те гнусные мыслишки, которые проскакивают в уголке сознания, не бери в расчёт – прошу Тебя – освободи меня от них, очисти!

Виталька, сынок ты мой дорогой! Я всё чаще вспоминаю – каким ты был чистым, замечательным ребятёнком в детстве! И это не значит, что ты плохой сегодня – верю, что таким же и остался. Но этот присущий оголтелой молодости «защитный панцирь» из сплава насмешничества, цинизма и наглости – он не украсил тебя. как и меня когда-то – я сегодня с кровью сдираю его с себя.

И мне и жаль тебя впускать в этот жестокий мир, но и не имею права я излиха тебя жалеть. И не  панцирь защитный, не навык зубами удерживать своё счастье – важно отчётливо понимать, каково здесь житьё и зачем оно; важно обладать живучестью и мужицкими навыками.

28.03.07

Надеюсь, что Господь открыл мне понимание очередной истины – определяющей, важной, к которому уже давно стремился.

Днями беседовал с сослуживцем. Все-таки, как промыслительно получилось, что работаю сторожем – здесь есть интересные люди – с жизненным опытом и довольно смиренные, потому как прежде ходили в начальниках, а теперь вынуждены «прирабатывать» к пенсии на непрестижной работе.

Мой собеседник – бывший военный летчик, прежде служил в Прибалтике, довелось бывать в Европе, нынче обжился в Новгороде.

Он, зная, что я верующий, сетовал с неподдельной болью и горечью на варварские обычаи, нам присущие – что ж, дескать, мы, русские, не можем или не хотим жить, как там живут – в порядке и материальном благополучии.

Честно говоря, я сам часто и мучительно размышляю на эту же тему – ведь довод этот самый убийственный у наших либералов – не любящих, я уверен, свою страну или любящих «как-то иначе», чем мы – «простофили»-славянофилы. И к их союзникам вольно-невольно относятся наши «братья» – православные экуменисты, которые желают видеть христианство единым, без «ненужной изоляции» друг от друга.

И, наверняка, уже выше в моих записках звучали отзвуки этих размышлений. Но теперь хочу и, наверное, смогу сформулировать свое понимание окончательно и четко. Потому что это – вопрос вопросов, здесь главное – для меня и для многих нетвердых мыслями. А «…человек с двоящимися мыслями не тверд во всех путях своих». (Иак., 1,8)

И заявляю твердо и четко – наша «изоляция» спасительна для нас! И с большей приязнью отношусь к по Промыслу Божьему свершившемуся факту Великой своими ужасами революции, настолько отвратившей от нас  цивилизованный Запад, что мы жили почти век в изоляции от него. Ибо западное, протестантское «христианство» тяготеет более к материальному, что и заметно даже неискушенному наблюдателю. Но этот самый неискушенный наблюдатель, даже осознавая и принимая невозможность «служить Богу и мамоне» одновременно, все-таки невольно обольщается «порядком и благополучием» Запада, в первую очередь будучи очарован их доброжелательным отношением к окружающим. Убежден, что эта доброжелательность – коммуникабельность имеет в своей основе прежде всего и только, пожалуй, коммерческий интерес.

И даже если не только – но, согласитесь, насколько легче любить и принимать во Имя Христово «благородно обтрепанного дворняжку», а еще лучше – человека своего социального положения!

Здешняя задача много труднее! Попробуйте полюбить нас черненькими, беленькими нас всякий полюбит – эта вроде бы примитивная шутка на самом деле несет в себе главный смысл русской избранности. На территории, которую правильнее было бы назвать ПОЛИГОНОМ – я еще обосную этот термин, собралось великое столпотворение  языков – причем, не самых «причесанных» представителей различных наций и народностей – этакий Клондайк. И здесь убийцы, проститутки, воры, извращенцы и т.д. и т.п. причиняя друг дружке максимально возможные неудобства СПАСАЮТСЯ ДЛЯ ЖИЗНИ ВЕЧНОЙ ЧЕРЕЗ СКОРБИ В ИХ НАИВЫСШЕЙ СТЕПЕНИ – НАИБОЛЕЕ ЭФФЕКТИВНО!

Много разсуждал я на тему: правда ли, мы русские – лучшие люди, и страна наша самая-пресамая? Отчего? – ведь народ у нас грубый, много пьют, сквернословят, семьи худые, в тюрьмах треть населения побывала. А поглядишь на иностранцев: улыбаются, доброжелательные, красивые. А тут приснился батька, и, помню, говорит что-то вроде: «Если уж тут сдюжил, хорошим человеком будешь!» И потихоньку в голове выстроилось, прояснилось – ведь и в Евангелие сказано: «…если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то ли делают мытари и язычники?» (Мтф, 5, 46) А протестанты – западники, так и живут! Сравните – в коммерческих медклиниках вас оближут с ног до головы! Но это же ведь за деньги! А вот, если в бюджетной поликлинике или соцдоме встретятся вам добрый доктор, медсестра или нянечка, знайте – вы встретили человека, угодного Богу! Спасаться надо не в благополучии, а в горе и отчаяньи. Страна же наша издревле – горькая и отчаянная. Миллионы гибнут, но тысячи спасаются. Русские, может, и не самые-самые, но страна-то точно – полигон! Полигон, где обкатываются характеры, плавятся души, где злаки сами собой отделяются от плевел.

Конечно, велик и «отход» – погибшие души. Об этом нельзя говорить равнодушно и этот «отход» – это наша с вами вина, православные!

Важно заметить, что вовсе не следует, что мы с вами «должны сохранять мерзость окружающей действительности для обезпечения вышеизложенного процесса». Любой мало-мальски объективный наблюдатель – имею в виду, даже светский – не станет опровергать тот факт, что НОРМАЛЬНЫЙ православный человек более чистоплотен в быту и обществе, более ответственен на работе и личной жизни, чем его бездуховный сосед. НО! Мы реально понимаем, что ничего хорошего не получится в случае, если у нас здесь станут устанавливать европейские порядки, ставя во главу угла протестантский принцип – если каждый разбогатеет, то и общество станет богатым и хорошим. Насчет такой «хорошести» позвольте не согласиться!

Нет ничего ужаснее, чем икона Богородицы, повешенная «толерантными духолюбцами» в людном месте, где на нее обращают внимания не более, чем на любое другое «эстетическое» творение. Уж лучше русский бунт – «безсмысленный и безпощадный».

Даже если допустить, что на Западе возможен такой вариант «спасения для жизни вечной», для русского человека он губителен. И тогда «удерживающий от среды» будет не побежден, а разложен, изведен.

ПОЛИГОН – Россия, Русь – это полигон для обкатки характеров, так закаляется сталь – в суровейших условиях, в основе которых исторически лежат неизобильные по причине климата огромные пространства. Климат и расстояния, ад земной в его наибольшем проявлении – наш с вами удел, удел Пресвятой Богородицы.

Об этом пишет тогда далекий от Веры отцов, но безусловно, мудрый Андрей Паршин в своей книге «Почему Россия не Америка», об этом фильм Тарковского «Сталкер», где Полигон, названный по сюжету Зоной, абсолютно непригоден для пикников и повседневного проживания, но он зовет и манит тех, для кого земные блага многократно пренебрежены в пользу духовных исканий.

«Еще подобно Царство Небесное купцу, ищущему хороших жемчужин, который, найдя одну драгоценную жемчужину, пошел и продал всё, что имел, и купил ее» (Мф, 13, 45)

Если вы веруете в Христа и жизнь вечную, то какие могут быть компромиссы в пользу повышения зарплаты и уровня цивилизации? Это же жидовство чистой воды! Представьте на секунду, обстоятельства привели вас ненадолго в… вытрезвитель, например!  И не как клиента, а как посетителя.

Здесь плохо пахнет, здесь нечего делать нормальному человеку, но вы знаете, что через короткое время вы опять вернетесь на залитую солнцем, благоухающую зеленью улицу, где вас радостно встретят ваши близкие.

Что стоит тогда потерпеть несколько мгновений, чтобы помочь, скажем, кому-то тоже выбраться из этого мрачного, но ПОЛЕЗНОГО заведения!

Или сравните это с больничным карантином, который нужно перенести, чтобы вернуться к здоровым людям, не являясь для них источником потенциальной опасности.

И вот еще о чем, а точнее – о ком, хочу упомянуть… Это вроде бы частный случай, но он очень характеристичный. Речь пойдет о столичной духовности.

Сегодня много и громко воцерковляется Москва. Сегодня много и громко воцерковляются представители бомонда – театралы, киношники и т.д. и т.п.

Это, конечно, неплохо! – и дай Бог им спастись. Но не думаю, что свое личное спасение следует слепо копировать с них – по красивым журналам и статьям. А это так заманчиво, я сам испытал некое подобострастие перед несколькими знаменитостями – здорово, они тоже с нами!

Охладев, пораздумал – им просто не понять нашего с вами прихода ко Христу через скорби простолюдинов, как не понять нас западным, «благополучным» христианам. «…славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам». (Мф, 11,25)  Мне не хочется язвить над ними, над их духовными поисками, но думается, это больше «протестантский» подход – подъехать на Кропоткинскую, к громадному Собору на «крутой тачке» и вывести за ручку из лимузина хорошеньких деток, трогательно щурящихся на ярком весеннем солнышке.

Дай Бог им спастись! Но «посеянное в тернии означает того, кто слышит слово, но забота века сего и обольщение богатства заглушает слово, и оно бывает бесплодно». (Мф, 13, 22) Нельзя приближаться к Богу, удаляясь от скорбей!

Полюбите нас черненькими, господа хорошие!

«…удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши» – уже не считаю, что это сказано слишком категорично. «…пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною». (Мф, 19, 21)

Будьте с народом, господа хорошие! Будьте с ним! Тогда вы поймете, что танковый полигон не асфальтируют – он для других надобностей предназначен!

Но и другое помнить следует – запрещать людям жить легче, задача неблагодарная. Только доброй волей человек предпочтет трудное легкому, только если увидит в том смысл. И в любом случае – это не есть путь большинства.

…Но я в сложном положении – частенько лицемерил в общении с «перспективными» – соглашательски вел себя в плане готовности к сотрудничеству со всеми «здоровыми силами» – в том числе и с объективно – предателями родины. Едва ли подобные ухищрения к лицу православному ортодоксу! Но, спасется не тот, кто не падает, а тот, кто поднимается. Здесь есть еще издержки «роста», я, выражаясь современным языком, «имею право» на ошибку.

Не стала бы она лишь губительной, очередная ошибка! Господи, помоги!

Итак, благословен Полигон, на котором в двадцатом веке были «выданы на-гора» сонмы Святых!

Ты морщишься, либерал-интеллигент?

Ни ты, ни я не уйдем от своей физической смерти. Потому, чем раньше начнем к ней готовиться, тем легче будет в самый главный час!

Нужно быть Воином, если ты мужчина! Нужно быть Воином Христовым, если ты – ЧЕЛОВЕК!

Не переборщил ли с патетикой в своем дневнике? Мы отвыкли от высоких слов, стыдимся, потому что их слишком часто выкрикивали с трибун провокаторы.

Тоже 28.03.07 ночь

Размышления на тему – как я осуществляю познание?

Возможно, что так: У меня в голове формируется вопрос – который является как бы узловым – по аналогии с распутыванием клубка запутанной лески, «бороды» – как выражаются рыбаки. Для того, чтобы продолжать распутывать клубок, в настоящий момент необходимо распустить конкретный узел, который оказался под рукой. Впрочем, можно перейти и к другому узлу и попробовать двинуть дело с него.

Итак, когда возникает вопрос – иногда даже  не четко сформулированный, начинается анализ окружающей меня жизни и имеющегося уже в житейском багаже опыта. Очень часто, если не всегда в таких случаях, со мной промыслительно происходит некое событие, дающее ключ к решению этой проблемы. Главное в таких случаях не нервничать, «не дергать узел», чтобы его не затянуть еще сильнее – не впасть в прелесть мнения.

В нашей голове бурлит словно бы мешанина из образов, ассоциаций, жизненных происшествий, почерпнутых теоретических знаний – все это до начертания, высказывания или осмысления носит характер не вполне системный, но я бы не рискнул его назвать хаотическим. При вышеуказанном подходе то, что прежде казалось безполезным хламом от прожитых дней, делается ценнейшим багажом, пригодным для эффективного использования – познания мира через осознание себя самого.

Познание может носить характер прорыва – то есть с высоким продвижением, а может быть незначительным, муторным – все это по аналогии распутывания того же клубка.

Клубок этот без сомнения для человека безконечен. И, видимо, важно распутать его как можно больше за свою жизнь – не порвать, не перепутать еще больше. Не знаю – готов ли я сформулировать – зачем это следует делать, но то, что проводить жизнь в безделии, еще более запутывая клубок – убежден, ни к чему!

29.03.07

Что пришло сегодня в голову на дежурстве:

Если ты сторонишься мыслей о смерти, бежишь кладбища, могил – значит ли это, что ты не умрешь?

Многие мои знакомые будто червяки извиваются на острых крючках своих амбиций. И их примеру следуют все новые и новые молодые безумцы. Куда вы, глупенькие! Ведь это не только мучительно больно, но и преступно по сути – вы сами сделаетесь поводом к подражанию! – изрекаю я…, поглаживая еще свеженький шрам от крючка, с которого чудом снят.

Вполне возможно, что когда усложняюсь в разсуждениях, теряю часть аудитории – читателей, могущих меня понимать. Это нехорошо. Пусть будет глубоко, но не мутно – помоги, Господи!

И что еще важно – материал следует давать так, чтобы он был увлекателен. Пища плотская обладает не только свойством питательности, но и вкусом – иначе бы человек рисковал утратить к ней интерес, приведя себя к гибельному истощению.

Процесс продолжения рода тоже не только полезен, но и притягателен. Так судил Господь. Нельзя предаваться чревоугодию и распутству – сие от лукавого. В литературе же нельзя удаляться от истины в погоне за увлекательностью.

05.04.07

Для того, чтобы придти к пониманию, надеюсь, что очередного важного постулата, буду предельно откровенен в собственных разсуждениях, хотя иногда думается, что предельная откровенность может быть и не полезна, поскольку оглашать мысли незрелые, несформировавшиеся так, что «не вырубить топором», опасно – и для себя лично, и для окружающих, особенно, если затесался «в авторитеты».

И все же рискну.

Ловлю себя, что утомляюсь старыми впечатлениями – так место работы, которое еще вчера описывал с любовью, умиляясь деталями быта и отношений в коллективе, стало непереносимо скучным в ожидании скорой перемены. И… даже молитвы, которые заучил, многократно произнося, уже звучат в душе менее благодатно, чем новые – даже неказистые просьбы от себя, в простоте душевной, становятся диалогом с Господом, потому что они другие.

И так ли это плохо? Живая речь лучше заученного, часто автоматически проговариваемого монолога. Возьмите великое стихотворение, прочитайте его тысячу раз и утеряете ту суть, от которой сжималось сердце и выступали слезы на глазах. Обретите понимание высокой истины, много раз разскажите о том окружающим и обнаружите, что истина сделалась примитивной банальностью.

Так и смена житейской обстановки естественно-притягательна для человека, по природе своей жаждущего новых впечатлений, иначе – познания.

Но! Не в ущерб ли это моему будто бы зарождающемуся смирению? Что это – поиск Пути? Или самость – производная гордыни?

Что характерно, по прошествии времени наскучившее было прошлое (имею в виду то прошлое, за которое не стыдно), подернувшись дымкой, делается благодатно-приближенным к идеалу. Так и будущее может казаться заманчивым.

Но как научиться любить настоящее? Почему я им все время недоволен? Ведь это и есть немирность – ржа, разъедающая мою душу.

Как вам помочь, мои родные?!

Как помочь, если частенько испытываю желание бежать, куда подальше от вас, чтобы не сорваться в очередной, не весть какой раз, не расплескать, не замутить себя.

Остается уповать на Бога, чему невольно обучаюсь.

Смотрю, вспоминаю, сознаю – так же страдали о. Анатолий Малинин, Дмитрий Балашов, Владимир Михайлов – их травили самые близкие люди, неплохие в общем-то! Травили самым невинным для себя и стороннего наблюдателя образом.

И если это «в системе» так происходит, сомнений не остается в прочтении ситуации и сие угодно Господу.

Боже, они же за меня терпят, а не столько я за них! Я пытаюсь помогать другим, многим, а мои, так же нуждающиеся в помощи, терзаются страшным сомнением – неужели ему на нас начхать? Значит, он лицемерит, на публику работает.

А рогатые твари визжат и гримасничают. У них дело спорится. (Это не о людях!)

Взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Имеющий уши слышать, да слышит!

13.04.07

Сегодня я опять дежурю, а значит есть время заняться дневником. К сожалению, не могу сказать, что веду его с большим желанием. Но, возможно, так оно и должно быть – если это труд, а не баловство.

Теперь Святая Неделя. Сказать, что все замечательно, было бы преувеличением. Но много легче, чем во время Великого Поста.

Очень хорошо чувствовал себя в Пасху и на другой день – видимо и впрямь была некая защита по случаю Праздника! Теперь вновь навалилось, но пытаюсь вырабатывать правильную линию поведения, потому что получил еще некоторые откровения, могущие мне облегчить такую задачу.

Речь вот о чем – когда прошла Пасхальная ночь, я имел на Радио, где остался ночевать, очень интересную беседу с одной женщиной. Надеюсь, у тебя, вероятный читатель, достанет ума, чтобы не ухмыляться. Нас было несколько человек, женщина та много старше, а беседа состоялась потому, что они ожидали, пока откроется метро и начнут ходить «маршрутки», чтобы ехать в отдаленные районы Питера.

Она знала моего отца и сказала очень интересную вещь. Это не было открытием в полном смысле, но то что брезжило, просияло явно.

– Твой отец очень чтил Пресвятую Богородицу! – сказала она – Он всей своей жизнью чтил Ее. Поэтому и умер в день Похвалы Ее.

Я вспомнил тогда и то, что его любимой и самой «рабочей» молитвой была «Богородице, Дево, радуйся…» И то, какая икона была вложена в его паспорт, который мне передали после его смерти – так, что я сумел взять ее оттуда и вложить в свой. И многое другое, что даже не помнил, а просто имел в душе, что накопилось там и ждало осмысления.

– Ты тоже станешь чтить Ее, – сказала женщина.

– А как? – спросил я в лучших интеллигентских традициях – Как научиться чтить Богородицу? Вы женщина – возможно, вам легче понять, что Она совершила, через что прошла. Я это тоже понимаю, но много хуже, ведь я же мужчина!

Она не смогла мне ответить. Но дело было сделано – я задался таким вопросом и обратил его к Самой Матери Божией. Естественно, что по грехам моим не было никаких чудесных голосов и явлений. Но ответ я все же получил. В том числе и открыв книгу Иоанна Кронштадского, которая попала в руки сразу же здесь, на Радио.

– Если вам нужна помощь, то обращайтесь к Богородице, причем нимало не сомневаясь в результате, потому что сомнением вы оскорбите Ее Величие, – примерно так было написано у великого пастыря.

Прошло всего несколько дней, острота ощущения, которое я пережил заметно притупилась. Но главное осталось. Это был еще один прорыв; резкая подвижка в духовном возрастании. Естественно, что я отнюдь не гарантирован в окончательном результате, отчасти даже увеличился риск моего возможного падения – естественный результат, когда кто-то поднимается выше, он больше рискует разбиться насмерть.

Но и глаза открываются шире.

Еще бы научиться не расточать полученное. Больше молчать, но… при этом не оставлять помощь страждущим. Как это увязать? – вопрос еще тот.

Теперь непосредственно сегодняшние мысли, которые пришли в течение дня, проведенного на не очень веселой работе – при стоянии на «вертушке» проходной.

Нынче американцы под видом благих намерений «наводят порядок» в Ираке и прочих проблемных территориях. Они мнят себя христианами, намерены нести «свет гуманной цивилизации» в дикие страны. У братьев Стругацких описано, чем заканчиваются такого рода экспансии. Это нам известно и из истории тех же крестовых походов «во имя Христа», которые оборачивались обычным грабительским вторжением, ужасом понимания реальности для немногих порядочных людей, принявших участие в них по высоким соображениям.

Здесь очередной ответ тем, кто не понимает – почему Спаситель пришел в наш мир жалким и будто беззащитным. Невозможно сделать счастливым насильно, даже если ты мнишь себя высоко духовным, справедливым. Как сказал Ремарк: «Люди, считающие себя справедливыми – самые жестокие!»

«Добрый человек», оказавшись в джунглях, неизбежно становится зверем, живущим по законам окружающего мира.

Но! Если мы «немножко» СОЗНАТЕЛЬНО подрастем в духовном плане, то, будучи приняты в… Рай? – реально получаем возможность сделаться там достойны тамошнего общества. Конечно, «немножко» – это некая неведомая нам степень, достичь которой можно только с Божьей помощью и только максимальным напряжением души.

Жив Господь!

С некоторых пор я просыпаюсь утром с радостным осознанием, что есть Бог, жизнь Вечная и что на свете есть хорошие люди. Всегда больно, когда люди и даже подчас те, кого уверенно относишь к хорошим, поступают не лучшим образом. Но, когда усилием – ума ли, сердца ли? – возвращаешь себя к пониманию, что они не суть таковы и несут в себе образ Божий, то будто вывих вправляешь – боль уходит и на душе снова становится радостно и спокойно.

Да, уход от мирности – это будто вывих, привычный вывих души – удаление от мирного, богоугодного восприятия Сущности. Я сознательно говорю о Сущности, потому что она больше этого мiра. И парадокс в том, что невозможно вместить в себя безконечность физического мира, но наверное, можно и даже нужно ощущать себя частью безмерной Божественной Сущности, в которой заведомо нет ничего злого и темного, нет за ненадобностью.

Жив Господь!

Неправославные, но умные люди поднимают в своих умах или культурных произведениях серьёзные вопросы, которые при поиске ответа помогают прежде всего нам, верующим – алчущим и жаждущим правды утвердиться в Вере Отцов. Но, как ни странно, люди те, поднявшие тот полезный к осмыслению вопрос уже утратили интерес, забыли о нём; отнюдь не горят желанием получить таки ответ; уже ставят новый. Они часто боятся разрушить то громоздкое здание ложного миропонимания, которое с таким трудом возвели в своих гордых умах. Да, на то, чтобы сломать его нужно ещё отважиться. Я – строитель со стажем, знаю, как жаль затраченных усилий бывает, хотя видишь отчётливо, что твоя изначальная работа нуждается в переделке.

И вот, воистину подвижников, осмелившихся на такое капитальное переустройство, часто относят в общем мнении к людям слабым и трусливым, ищущим спасения и укрытия в принятии религиозной «сказочной» доктрины.

Станем ли спорить с такими? Да, мы слабы и немощны. Но в немощи нашей СИЛА-СИЛИЩА!

Сейчас ночью припомнил, когда пристраивал голову на подоконник, чтобы попытаться вздремнуть, как делал тоже самое, когда проходил срочную службу в Загорске, ныне снова Сергиевом Посаде.

Я ездил тогда через выходной домой, к семье. Билет на скорый поезд стоил сравнительно мало от суммы, которую положило мне государство за офицерскую службу. Служил я не в самом городе, а в поселке – поэтому, чтобы попасть к поезду, мне приходилось сперва ехать в битком набитом автобусе до Загорска, там стремглав перескакивать на электричку, на ней до Москвы, до «трех вокзалов». Все это, вплоть до посадки на поезд в лихорадочном напряжении – успею ли? Удастся ли взять билет?

И не найдешь слов, чтобы передать, что чувствовал, когда поезд в темноте раннего утра, гремя на стыках, въезжал в родной город. Где-то здесь еще спали мои родные – жена с маленьким сыном.

Сколько же энергии любви и самоотверженности имелось тогда во мне! И в то же время – насколько по молодости глуп и эгоистичен был я тогда в проявлении этих чувств. Так, будучи студентом, обладал завидной памятью и работоспособностью, но не имел осмысленного желания получать знания, особенно те, в которых действительно нуждался. Теперь уже ни памяти, ни сил, но проявилось желание учиться, познавать.

Воистину – если б молодость знала, если б старость могла!

И так сделается жаль, так страшно за сына! Бедный мотылек, беззаботно порхающий рядом со включенной лампочкой. Сколько отведет ему Господь, но в какое долгое и трудное плавание пустили мы парня, когда-то подарив ему жизнь! Через что придется пройти ему!

17.04.07

Сегодня Радоница. Я опять дежурю, не получилось – ни к отцу, ни на другие дорогие могилы. А погода замечательная – как здорово сегодня, наверное, на кладбищах!

Но я обхожу территорию и читаю молитву про себя. Это тоже большое утешение. Потихонечку начинаю сознавать, насколько невозможно жить человеку без молитвы. Для этого потребовалось около шести лет, но понял-то я еще не до конца всю мудрость этой истины. Да исправится молитва моя, Господи!

За забором обретает контуры гигантское сооружение будущего торгового центра. На площадке второго этажа деловито хлопочут рабочие в оранжевых жилетах. Они тоже радуются хорошей погоде, она помогает им в работе.

Но! – кто бы вспомнил, что немногим более месяца тому назад здесь погиб рабочий – упал с отметки 10 метров и разбился. Вырастет маркет, никто даже и не задумается, что он «на крови». Пропал Максим и хрен с ним! – гласит народная поговорка.

От такой мысли мне вдруг невыносимо хочется скорее приняться за задуманное в неопределенном будущем – повесть про Нюшку. Нюшка – это Анна Александровна, жительница Окуловки. Ей восемьдесят с лишком лет, бабушка приходит к Юрию Николаевичу помочь по хозяйству – чтобы жизнь ее имела какой-то смысл, служение. Мужа убили по пьяному делу, один сын попал под поезд, другого убили при непонятных обстоятельствах – всё водка проклятая! Жизнь была сплошной труд – на лесозаготовках, на молочной ферме. Проблемы со зрением, вообще со здоровьем, но светлый взгляд, добрая речь, Господи, помоги ей! Она мне уже второй раз суёт «денежку» на «православные труды», на церквушку.

Господи, я получил указание вести дневник, но не заниматься графоманством. После того батюшка благословил меня написать о Колмовской церквушке, что тоже требует времени. Но, если будет воля Твоя, то хотел бы я поведать про Нюшку, деревенскую девчонку, её немудрящую, многотрудную жизнь, потому что жизнь такой «ничтожной бабы», как она сама себя называет,  много важнее, чем жизнь какого начальника, «князя мира сего». Неприметна, как слабый огонек, но он тоже часть того Великого Света, который Ты даришь нам.

Впрочем, смогу ли – вопрос! О простом писать много сложнее, чем лезть в заумь.

Вот одна из Нюшкиных историек – девчонку отрядили работать на лесосплав. Война. Завтра уезжать из дома, далеко и неизвестно куда и насколько. Накануне отъезда весь вечер ломала она голову, что обуть на ноги – ничего нет! Не то что пофорсить, а вообще – обуть неча! Ну что, принялась плакать. В глубине души тоже мечталось стать артисткой, а тут – на лесосплав ехать, брёвна таскать. Босиком? Мать отдала ей свои резиновые ботики. Нюшка вытерла слезы и разцвела – ого, да в таких можно даже и в люди выйти! Вот так и было – в ботиках тех Нюшка и на танцы ходила, в них и лес ворочала.

Ещё. Поссорились с подругой-напарницей. День промолчали, работали без слова – ворочали тяжеленные хлысты да клячи. Обедать сели под берёзу с разных сторон ствола; Нюшка характер держит, а напарница – совсем соплюха малая, залилась слезами: «Нюшка, давай разговаривать! Мы иначе не сдюжим!»

Господи, прости нам наше сытое, мерзкое время! Прости, что мы так себя ведём безпечно. Но ведь мы же сами страдаем – от невозможности проявить себя с лучшей, человеческой стороны. Если на фронте или в трудные времена люди определяются – или им помогают, или они помогают, то сегодня мы пребываем в состоянии безвременья, из которого сложно выйти без посторонней помощи.

Анна Александровна появилась в нашей жизни следующим образом. Когда отец с Юрием Николаевичем в 2000 году купили домик на Курортной, она, незадолго  до того продавшая свой дом неподалеку, передала остатки своего нехитрого сельскохозяйственного и бытового скарба им – питерским переселенцам.

– Принесу вилы, грабли, лопатку. Табурет. Шкаф, говорю, забирайте. У них-то чего – ничего не было, ау! А потом… стала приходить… стала приходить. И они приняли меня.

Анна Александровна, переселившись в однокомнатную квартиренку, скучала все же по дому-огороду. И хотя сил уже не было на крестьянские труды в полной мере, но из огорода ее и теперь не выгонишь. У них с Юрием Николаевичем будто негласное соревнование, у каждого свои грядки – не по скупердяйскому принципу, а именно – по соревновательному. Если нужно, то обиходят и «чужую» территорию.

– А отец твой называл меня «сестра во Христе», вот так он меня называл!

Мы сидим с Юрием Николаевичем и Анной Александровной за столом и вспоминаем былое. Отца уже нет с нами, на дворе лето две тысячи шестого года.

– Анна Александровна, а правда, что бабушки, которые жили здесь раньше, запрятали деньги…

– Да-да! – перебивает меня, ликуя как ребенок от своего знания, – Знаю, знаю! Недавно я женщине сказала, на чьего племянника думали. Она так обрадовалась! Пойду, говорит, обрадую племянника, что сняли грех с его души.

История вкратце такова. Две старенькие бабуськи, которым раньше принадлежала изобка, совместно которой владели до последнего времени Владимир Алексеевич и Юрий Николаевич, отказывали себе во всем и копили денежки «на черный день». Не знаю, чем они промышляли – овощи продавали или еще что, но скопили огромную по тем, да и по нынешним временам сумму, о размере которой знаю не понаслышке, а видел эти деньги воочию. Так вот, они их копили и хранили в двух стеклянных банках, которые, по всей видимости, постоянно перепрятывали с места на место, опасаясь кражи.

К ним в гости ходил мужичок – покурить, поболтать о жизни, может иногда удавалось ему выпросить или заработать у старушек на бутылочку. Беда его заключилась в том, что имел он подпорченную биографию – побывал когда-то «на зоне», скорее всего за хулиганство. Однажды бабушки не нашли своих сокровищ и недолго думая, заявили в милицию. Милиция недолго разбиралась и мужичок тот пострадал, как рецидивист. Не знаю, врать не стану – посадили его или нет, но пострадал точно. И слух прошел, а в деревне, каковой по сути осталась Окуловка, сами понимаете, каково жить с таким клеймом.

А когда уже бабушки умерли, дом перешел в новые руки, отец и Юрий Николаевич делали уборку на чердаке и  за трубой нашли одну банку. В подвале позже нашли вторую. Все двадцать с лишком тысяч – стоимость двух «лимузинов», чтобы было понятно новому поколению.

Вот такая мораль – отказывали себе во всем, умерли в озлоблении – ограбленные. И ради чего – деньги обезценились, часть их забрал мой сын Виталий – на память, не более того.

А домик стоит. Дай Бог, чтобы стоял, как можно дольше – как музей памяти моего отца, которого мне так сегодня не хватает.

Продолжение следует. А пока…

Посмотрел «Жертвоприношение» Андрея Тарковского. Поначалу, не досмотрев, сделал вывод – чушь собачья! Но с Андреем Тарковским так не годится. Когда пошли последние кадры, осознал – здорово! Ай, да Андрюха, ай да сын своей мамушки!

Я понимаю, что это о России – бывшей и грядущей. Отец, заплутавший в интеллигентских бреднях – актеришка, писателишка, сходит с ума, подвигнувшись даже на ночное рандеву к ведьме перед угрозой гибели всего сущего. Но, утратив разум, спалив собственный дом – принеся тот в жертву за свои житейские грехи, он таки успевает – дает рецепт спасения сыну – до поры немому – поливай сухое дерево, поливай, и оно оживет – по Слову Божьему, как некогда завещал Авраам Лоту, искупавшему в монашеском покаянии свой противоестественный грех с дочерьми. Этот фильм глубоко оптимистичен, несмотря на давящий пессимизм повествования. И заканчивается он титрами – моему сыну Андрюше, для надежды и утешения.

Да, этот Тарковский тоже сильно страдал. И сильно думал. И сильно любил свою Родину, Русь.

Вначале было Слово… Батька, слышишь меня? Слава Богу, что ты не оставил меня поливать сухое дерево. Наше уже зеленеет.

Неужели все-таки наша страна живая? Знаю, что живая, но верить не умею.

Наверное, мои годы еще не те, чтобы думать, что моя земная жизнь прошла. О том у меня есть разсказ – называется «Прощальное настроение». Я живу с таким настроением уже пару лет, вот – отца похоронил. Оно мне нравится – настроение это. Но сколько с ним можно жить? Неужели и десять, и двадцать, и тридцать лет. Я почему-то думаю, что мой срок меньше. И хорошо бы уйти, пока не выстарился до страха, мучительного страха за жизнь. Я подметил, не знаю – насколько точно, что старики, глубокие старики особенно хотят жить. Может быть, они по немощи своей отцепляются от житейских забот и обретают подлинную радость жизни? О том и родитель мой говорил – мне все более открывается радость жизни… В таком случае можно и пожить еще. Но, думаю, на то, радостное ощущение дается совсем небольшой – последний срок. А стоит ли свеч игра? Может быть лучше, в надежде на прощение выписаться пораньше? Уж больно устал!

Э, Андрюша! А Тарковский не устал – в свое-то время?! А отец твой? Каждый отрезок твоей местной жизни имеет смысл в деле помощи твоим близким, да и ушедшим, если ты хоть немного веришь в Бога! То, что ты не можешь помочь, что претыкаешься – это другой вопрос, старайся, молись, проси – особенно Матерь Божью!

Не знаю – такие мои ночные мысли – полный бред или великое откровение? Мне бы прорваться к настоящему, потому что многие мои мысли – суть измышления. А хочется говорить о настоящем.

А что настоящее? Получается, что внутренние соображения, расплывчатые и физически неосязаемые более настоящие, чем железяки, бумажки и другие материальные хреновинки, на которые абсолютно не следует полагаться. Вот хоть недавний случай – звонит дедушка Игорь, спрашивает – ты что, не закрыл окно на чердаке?

– Я его и не открывал, – отвечаю.

– Значит, к тебе забрались непрошенные гости!

Не стал я психовать, хотя в глубине души подразстроился. Но, думаю, как Бог даст! Жаль, что осквернили мое единственно священное жилище. Но, помни, Андрей, что в этом мире не упрячешься от бесов. Вот хоть и Балашова взять – какую ужасную кончину получил, в уютном сельском домике.

И прибегнул к такой «нереальной» силе, как молитва. На все Воля Твоя, Господи! Пришел на участок, окно, действительно, открыто, но лестница на своем обычном месте, двери не тронуты, открыл, вошел, все в порядке, все на месте.

Никакие металлические двери, никакие запоры, никакое бегство от людей, от их нехороших проявлений, ничто материально-реальное не защитит. Разве что молитва и упование!

Живите, как не приобретая. Времени осталось мало.

Вот все пугаюсь, как бы без деньжат не остаться. И у отца в дневнике читаю – совсем плохо материально, боюсь – не на что будет Надежду похоронить. А зачем ее хоронить – надежду-то? Если жену, то похоронил – читаю, чуть позже – деньги есть, есть на что еду купить, есть на что одеться. Проблемы другого рода – с послушанием дочерей, да сам не может с собой совладать. И опять – материальное не главное и не такое реальное. Гораздо реальнее помощь от Бога, хотя его явно не видно, но присутствие – вот оно!

Сегодня на дежурстве сидел в нашей комнатке, которую столовой называем, пережевывал пищу. И вдруг так муторно сделалось, думаю – сидишь, жуешь! Жрешь пищу, которую не производишь! Ешь, другие надобности исполняешь! А зачем живешь? Зачем свет коптишь?! Какая в тебе польза?! Чем утешиться – что не хуже других? Что есть еще более безполезные? Тебе ли судить о том?

Опять банальность и мазохизм, скажете? Нет, в данном случае я так отчетливо почувствовал свою никчемность – и не в плане самоедства, а в том – в нужном!

Хожу по территории завода, зажигаю огни – на душе вновь тоска, как весной прошлого года. Так тоскую по отцу, даже мысль посетила – может это уже и неполезно, нехорошо – не страсть ли это? Не уныние?

А потом думаю – это малый вариант тоски по Богу, по Отцу небесному. Ведь с Ним я примерно так же обходился, как с настоящим родителем – не принимал, отрицал, насмехался. И Тот, и другой – для меня сейчас недосягаемы. Но, на примере отца земного, я уже осознал, насколько пусто здесь, на земле. Как в песне – про французского летчика, слова толком не помню – опустела без тебя земля, как мне несколько часов прожить, так же падает в садах листва, и куда-то все спешат такси. Я вот смотрю из окна – ночной город, машины туда-сюда, где-то в кроватке спит жена, которой не могу помочь, сын, которому не могу помочь, я сижу тут и колочу по клавишам ноутбука, потому что душа болит и голова работает, сердце побуждает…

Маманя жива, слава Богу, а ценю ли ее? Тоже ведь не молоденькая, ножка вот у нее болит, жалуется, а я дежурными утешениями отделываюсь. А ведь боль – она злая старуха!

Интересно устроен человек! Без скорбей живет скучно и нерадостно; со скорбями будто оживает, но быстро ими утомляется и начинает просить прежней жизни, без скорбей. У меня недавно приключился шейный радикулит, я ворочался на кроватке полночи, разыскивая положение, при котором можно терпеть – вот, что-то похожее исполняет человек по жизни, это уже после беззаботной до поры молодости. Хотя… некоторые уже и смолоду страждут. Мы от таких шарахались, а некоторые и теперь шарахаются. А от Креста куда? Никуда не денешься!

И вот еще недавняя мысль. Бывает, говоришь людям что-то, как думаешь, полезное для них. А они, такое ощущение, не слышат тебя, будто тебе звук отключили.

Тут две причины, разумею. Первая – их бесы отводят от спасительного для них. А вторая – та, которую мне лично учитывать следует. Много говорю! много! И тем обезцениваю свои действительно настоящие и глубокие, и верные, и правильные соображения. Ладно, вот здесь  пишу – потом посмотрю, перечитаю, отброшу, посмеюсь. А в общении, в окормлении – ведь ко мне уже некоторые за советом приходят. Имею ли право языком брякать попусту.

Господи, помоги! Ладно, пора идти спать. Два часа ночи.

19 апреля 2007 года Перенесено из тетрадки

11-15 время. Добежал до киоска, где купил газету, а заодно и эту тетрадку, поскольку ноутбука под рукой не было, но есть необходимость записать появившиеся во время пока еще дневного дежурства мысли, которые могут разбежаться.

Дежурю последние дни, с 1-ого мая увольняюсь, надо собираться на лето в Высокий Остров, батюшка Иоанн Миронов благословил потрудиться на храме. По этому поводу получилось даже небольшое столкновение с отцом Игорем – молодым и ревностным Угловским священником. Когда я по телефону заикнулся об этом, он очень резко отреагировал: «Работать все равно будешь под моим руководством!» Насколько смог, смиренно ответил ему, что благословился у своего духовного отца – как провести лето, а уж технические вопросы, конечно стану согласовывать с ним, отцом Игорем.

Очень сильно опасаюсь, что его руководство может заключаться в указаниях по дальнейшей разборке уже существующего. Спора нет – нужно разбирать старый бетонный пол, по которому ездили в храм трактора, но, гораздо важнее обезпечить сохранность самого храма, а для этого необходимо привести в порядок кровлю и цоколь с отмосткой. Отец же Игорь желает «до основанья, а затем…». По той же причине мой покойный отец очень нелестно отзывался об его предшественнике, недавно рукоположенном Алексее Успенском, который выполнив ряд действий, послуживших причиной разборки уже сделанного питерскими прихожанами (а ведь храм уже действовал, даже деревянные полы были настелены), сам «благополучно» переехал на службу в Петербург. А храм остался в таком состоянии, что местные жители теперь злословят по его и по нашему поводу, сами при этом не желая ничего делать.

Очень важно обезпечить и сохранность «домика дьячка», потому что здесь нам приходится  и придется жить. А отец Игорь и его предлагает разобрать; я, по глупости, чуть было не поддержал его в таком намерении, поскольку дом действительно не в лучшем состоянии. Но ведь отец-то сколько сил угрохал на его возстановление! А спасаться, как я уже говорил, у меня получиться только в том случае, если удастся не предать память отца. Я в этом уверен, да и какие тут еще нужны обоснования?

Теперь вот раскрыл новенькую тетрадь и нахлынули воспоминания из детства, из первошкольных времен. Уже осквернив ее торопливым, по-взрослому небрежным почерком, спешу, не утратив еще главной мысли, записать ее, но уже не успеваю.

В том и загвоздка, парадокс, что спешка неизбежно ведет к опозданию, неуспеху – не-успел! Спешим и опаздываем, спешим и теряем.

Вспоминаю себя – первоклашку, трепетно раскрывающего новую, пахнущую типографией тетрадь. Листы расчерчены косой линейкой – для правильного писания. Вложена розовая промокашка, что придает предмету дополнительную солидность, от которой еще больше робеешь, медлишь, прежде чем безповоротно ее опорочить своими каракулями – что написано пером, то не вырубишь топором. Да, тогда даже двухкопеечная вещь ценилась и была ВЕЩЬЮ, может именно тем и ценилась, что была предназначена для хорошего – для правильного писания и страшно было исполнить дело неподобающим образом.

Нынче, когда бездумно летят в урну кипы бумаг из-за привычной небрежности, допущенной при компьютерном наборе, утрачено благоговение ПЕРЕД ЧИСТЫМ ЛИСТОМ; перед ЧИСТОТОЙ  вообще – страшно, но необходимо думать об этом, страшно – потому что неосторожно скатываешься в осуждение, дочь самомнения и гордости. Но думать об этом необходимо.

…Пока дежурил у ворот, Николай Иванович – бывший милицейский участковый, а ныне мой коллега, контролирующий «вертушку» на проходной ( наши посты находятся рядом), разсказал две истории – типичные «ужастики» нашего демократического времени.

История 1-ая. За деревней Орлово Новгородского района, где дача у Н.И., рядом со старым сельским кладбищем власти открыли еще одно – «площадку для захоронения невостребованных трупов». Бомжей, людей, потерявших сродников, умерших в местах заключения – всех, у кого некому идти за гробом, свозят сюда и хоронят в полиэтиленовых мешках. Вместо крестов ставят таблички с номерами.

– Что страшного в том? – спросят современные рационалисты, уверенные, что окажутся захоронены толпой подхалимов в лакированных гробах. Впрочем, они думают не шутя, что смерть не про них, хотя в Бога не веруют.

– Страшно то, что вы не понимаете ужаса происходящего! – отвечаю  – Вы, утратившие знание – как хоронили людей на Руси. Ужасно, что нет добрых сродников у этих бедолаг, но еще хуже, что те, кому поручен этот вопрос – власть, окончательно утратили понимание, что имеют дело не с собаками, а со своим народом.

Долго будем мы еще переживать последствия нигилизма, ставшего причиной многолетнего безбожия. А ведь можем и не пережить!

Впрочем, Н.И. поправился – кресты все-таки появляются на тех могилах. Дело в том, что на основном погосте по сегодняшней традиции ставятся сперва кресты «временные», попроще, а затем уже «вечные», капитальные. И тогда «временные» крестики волокут на соседнюю площадку и небрежно втыкают там – не столько по соображениям гуманности, сколько все того же рационализма, не желая приваживать на свое кладбище «охотников за металлом» – они ведь не только временные подберут, но и за «капитальные» после примутся.

И вспоминаю разсказы отца о том, что прежде на селе, схоронив сродника, ставили деревянный крест. Шло время, крест истлевал, заваливался и тогда на это место хоронили следующего из рода. И в том не было пренебрежения, забвения, но проявлялась та самая ВЕЛИКАЯ ЧЕРЕДА, из которой происходит ПРИЧАСТНОСТЬ. А память об ушедших бережно передавали изустно в крестьянских семьях – «из рода в род».

Да нет! – я не идеализирую прошлое. Там всякое было – оттого и получили мы то, что получили. И если сын мой бездумно бросит эту тетрадь в огонь или мусорное ведро, когда станет разбирать отцовский хлам – значит я сам виновен в этом его – не поступке! – нет, ведь поступок это некое положительное действие, а в таком его пренебрежительном НЕИСПОЛНЕНИИ ДОБРА. Зло есть неисполнение Добра, зло не тварная категория, а добровольный уход из тварного, сущего, в небытие, в смерть вечную. Отец так часто повторяет эту определяющую мысль в своих записях, что сумел таки мне ее закрепить.

И еще Н.И. сказал, что у «площадки» сделано хорошее, «культурное» ограждение, а внутри, на местах захоронений, ямы от просевшей земли – даже песка для подсыпки не предусмотрено недобросовестными потомками. И, мыслю, любая из тех ям вместо положенного могильного холмика будто тоже символизирует «минус» вместо «плюса», смерть вместо жизни, анти-христа вместо Христа.

Горе вам, земляки мои! Горе вам, население великой некогда земли, ибо вы уже не народ и не человеки!

2-ая история. Она не веселее. Племянник Н.И. со своей сожительницей устроились работать сторожами на базу стройматериалов к одному «черному», как Н.И. назвал инородца. Были рады, видя «чуткое» к себе отношение, «меня обманывать не сложно, я сам обманываться рад..» – русский человек, сдружившись с бутылкой, живет иллюзорно, видя хорошее  в дурном, и ненужное в полезном. Они сами, позднее уже, говорили, что «хозяин» приезжал когда хотел и брал, что и сколько хотел. Так после месяца работы открылась огромная недостача, и уже не зарплата полагалась, а светила бедолагам огромная недостача. Еще до того хозяин настойчиво уговаривал их совершить «взаимовыгодный» обмен – их трехкомнатную квартиру поменять за ненадобностью на однокомнатную без удобств с хорошей доплатой. Вариант после обнаружения недостачи оказался менее выгодным – тот же обмен, но уже безо всякой доплаты. Причем, отказ от обмена уже не допускался!

 Самое трагикомичное, что после того, как они переехали в «новую квартиру», они остались работать на прежнем месте. Возможно, причиной тому были недооформленные документы. И дело шло к новой недостаче, но племянник вдруг… пропал.

Обращения в милицию родственников результата сразу не дали. Лишь через год пришла повестка о вызове «для опознания вещей». Мать не пошла, а сестра пропавшего смогла неуверенно опознать рубашку – вроде его, а может быть и нет.

– А где сам-то? – робко спросила.

– Полгода, как захоронен на «площадке», – было ответ.

– А может быть это не он? Может быть нужно раскопать?

– Он, он! Кому же еще! Была охота возиться с таким добром! Прокуратура не разрешит!

Сообщили, что нашли его «чистеньким», без следов насильственной смерти, в придорожной канаве – аж в городской черте, на Сырковском шоссе.

Вот уже пять лет прошло. Сродники пропавшего и сам Н.И. ездят под Троицу на могилку предположительного племянника, чтобы там «помянуть» его, раздавив бутылочку. Тридцатилетний парень с несостоявшейся судьбой. Кто за него ответит?

Вокруг столько негатива, что не очень стремлюсь к таким историям. Но нельзя молчать об этом, тоже неправильно и нечестно. Сынок, для твоей острастки пишу! Для твоей острастки завожу подобные разговоры! Через великие скорби придется пройти твоему поколению. По нашим, родительским грехам. Честное слово, иногда хочется проклятиями сыпать в начальников – пузатых, самоуверенных кретинов. Но… и они-то жертвы, «шестерки», в руках клевретов. Им тоже нужно разъяснять, что к чему, невзирая на их высокие ранги и амбиции. И слава Богу, что я им хоть немножко знаком, может быть – глядя на мою судьбу они хотя бы ЧУТОЧКУ задумаются. А вдруг Михайлов в чем-то прав? Ведь не такой уж он безнадежный идиот!

Хочется верить. Глас вопиющего в пустыне… Как близки и понятны становятся некоторые вещи, понятия, выражения.

Далее.

Читая книгу «Посмертные вещания Нила Мироточивого», обнаружил очень важную мысль, к которой уже сам почти пришел. Излагаю ее своими словами – попытка удовлетворения плотских желаний – похотей (речь не идет только о блудных устремлениях, это современное понимание слова «похоть»), неизбежно приводит к ОТЧАЯНИЮ, потому что так же неизбежно обнаруживается абсолютная невозможность такого удовлетворения. Про невозможность удовлетворения похотей, про то, что человеку всегда мало, он хочет большего – это не ново и понятно практически любому. Но вот что является причиной такого человеческого страдания, страхования, как ОТЧАЯНИЕ –  вот о чем речь.

Николай Сербский пишет – опять же излагаю по  памяти суть своими словами – мiр этот не утоляет жажду, а порождает ее – жажду неутолимую. Отчаяние – это примета, это подсознательное понимание человеком такой невозможности, томление его от ощущения, что время уходит, как вода сквозь пальцы, а ничего по-настоящему стоящего не удается, а впереди – ничего не видно, никакой надежды на лучшее.

Этот мiр иллюзорен в своей кажущейся способности насытить, обогатить. Но иллюзиями пробавляться – дело не перспективное.

Продолжение суток дежурства. Ночь.

Именно сегодня, 19 апреля, за 10 дней до своего увольнения с работы в должности контролера КПП – читай сторожа, вахтера, как угодно! – разрешился еще один частный вопрос-недоумение, потому как он меня сильно искушал.

Кстати, «нет греха, когда человек бывает искушаем, но есть грех, когда человек бывает побеждаем» – все тот же Нил Мироточивый.

Так вот, суть вопроса: До устройства на эту работу я искал некий вариант, который обезпечил бы мне неполную погруженность в дела производственные, поскольку я по возможности намеревался как можно больше времени посвятить трудам на ниве Православия, а теперь – в первую очередь – в оформлении отцовского духовного наследия и осознании своего, теперь уже самостоятельного пути.

Не скажу, что много удалось, но кое-что с Божьей помощью состоялось. То есть я вижу, что не зря сделал именно такой выбор, понадеявшись на Его водительство.

Однако! Когда уже шел на завод – окончательно оформляться, то смалодушничал, настолько презренным показался мне мой новый удел в сравнении с прежними руководящими постами – я изготовил два жребия, как делал в сомнительных случаях Владыка Мануил Лемешевский. На одном из них стояло: «Устраивайся, не робей!», на другом: «Обожди, не торопись». Второй я написал в надежде, что не туда меня занесло и Господь мне подберет что-то более приличное «моему уровню», но… только не замедлит, потому что сидеть без работы было уже явно непотребно, стыдно – и перед семьей, и перед собой, хотя денег еще немножко оставалось.

Помолившись, я вытянул жребий. Что же? – я прочитал – «Обожди, не торопись!»

С облегчением я ретировался с завода, отговорившись необходимостью срочно выехать в Питер – это была правда, я поехал к батюшке Иоанну Миронову, решив еще раз посоветоваться.

Господь не допустил такого метательства и неверия; у меня не вышло разговора с батюшкой, а потому оставалось только ждать других вариантов.

Но другого так и не случилось. Через некоторое время мне позвонили с завода и настойчиво попросили определиться. Я обезкураженный поплелся оформляться.

С тех пор так во мне и свербило – в чем тут соль? Ведь я же сделал все, как нужно! Я же сказал, что приму этот жребий, как Твою Святую Волю, Боже! Неужели я ее нарушил? Но почему тогда Ты мне не послал чего-то другого? Или я проморгал его?

Сегодня я понял суть. Так вышло, что мое сегодняшнее дежурство выпало не в мою «родную» смену, не с моими мужиками – нас пятеро в смене. Такое случалось и прежде, но, к счастью, не часто, потому что в других сменах обстановка много сложнее. И каждый раз я убеждался – насколько же мне «повезло», что я попал именно к В.А., В.П., Г.И, какие это добрые, хорошие люди!

И сегодня, после очередного «сложного» момента, возникшего в «чужой» смене я КАК СЛЕДУЕТ понял простую вещь – Господь сохранил меня тогда от очередного падения.

Если бы я устроился уже тогда, то попал бы в другую смену, с другими людьми, и, увы, по своему несовершенству, несдержанности и несмирению был бы вынужден оставить эту работу уже на первых порах. И не написал бы многих строчек своих, не отредактировал бы отцовских бесед заметок, что мне удавалось с этими, моими дорогими товарищами.

И эти-то не так чтобы «плохие», но настолько ломаные, обиженные на судьбу. И пусть такое открытие не вступает в противоречие с ранее написанным литературным отрывком об этой моей работе. Там тоже все правда, правда благодушия, но причина-то и есть прежде всего во мне самом, в том, какими глазами я смотрю на окружающее. И это мне отчасти понятно, но больше ЕЩЕ ПРЕДСТОИТ  как следует осознать. А люди – простые, они гораздо грубее в общении, хотя и едва ли хуже тех, с которыми я вращался прежде в высших сферах. А я ведь и с теми не ужился, ушел, укатился, колобок этакий!

Господи, помоги мне – не красивописанием, а на деле их полюбить! И слава Тебе, Боже, что ты так все премудро устроил!

НА ПРОХОДНОЙ

И всё же, работать на заводской проходной – тоже интересное дело! Ведь постоянно дело имеешь с людьми. А они – такие все разные! Конечно, важно хоть чуточку любить человека; чтобы подлинно интересоваться им, как объектом наблюдения. Что важного, к примеру, смог бы открыть натуралист, что увидеть, если бы не любил искренно своих зверушек или тех же жуков.

Но, человек!!! При всей неоднозначности его сути, человек гораздо более достоин любви, а самое главное – отчаянно нуждается в ней. И я, обречённый уже записывать увиденное, потому что не могу согласиться, чтобы пропали зазря мои житейские наблюдения – не могу, понимаете! – излагаю здесь очередное, тронувшее мне душу своей незатейливой, подлинно житейской трагичностью.

Ведь я осознал, что люди, прежде казалось – так случайно встретившиеся по дороге, сделались настолько неотъемлемой и важной частью собственной моей жизни, что получили право наведываться ко мне, как вздумается – конечно, в воспоминаниях; но теперь-то уже точно – не просто, не случайно, но с проясневшей целью, обозначить которую можно так: ПОСТИЖЕНИЕ ПРИЧАСТНОСТИ. Это, как сказал Тютчев: «Всё во мне, и я во всём».

Понимаете?

И это, что касается прошлого, смутного уже. А события нынешние подавно обязывают меня держать глаза и уши, ум и сердце открытыми; фиксировать – в голове и на бумаге, и при том – думать, думать, думать... Некогда запущенный процесс постижения бытия необратим и нескончаем; наша свободная воля всё же в одном несвободна – в вопросе «рождаться или не рождаться».

…Её я невольно выделил из общей череды, проходящей дважды за день туда-обратно через нашу проходную. Приметил оттого, пожалуй, что она являла собой особый тип русской женщины. Возможно с такой писал Достоевский своих Настасью Филипповну, а то – Грунюшку. От неё «искры сыпались», хотя красавицей женщину не признали бы даже с натяжкой – не самая выразительная фигура, лицо… разве что походка? Но! – она определённо ЗНАЛА что-то – что ей вслед смотрят мужики, что о ней шепчутся за спиной товарки – по-недоброму шепчутся; и такое «знание» отражалось в ней видом – торжества ли? – и уже точно – самоуверенности! Она с пониманием несла в себе некую силу; обещание праздника.

Я ведал уже, какой это «праздник» и чем он неизбежно завершается в этой жизни –  отводил взгляд, а она и это знала, воспринимая, как победу, отчего её торжество проявлялось ещё отчетливей.

Женщине было чуть за тридцать – то самое страшное для «ихнего брата» время, когда молодость пугает своим скорым уходом. И часто тогда неглупые бабёнки делаются способны на глупости, запросто вовлекая в них всегда готовых подурачиться над судьбой разгульных мужичков с остатками недавно кудрявой шевелюры и полным отсутствием здравомыслия, а иногда и выбивают из нажитой колеи разумных прежде, «больших начальников», вплоть до утраты интереса к трудно достигнутому положению.

Не поручусь, но допускаю, что здесь дело обстояло подобным образом. И, наверное, не ошибался, но суть моего разсказа не совсем в том, хотя… общий расклад, конечно, важен и предыстория не случайна. Так часто бывает, что из обратившего на себя внимание явления, вещи, лица прорастает откровение реальности. И не для постижения ли таких откровений живёт человек, если он чело-век? Вот вам пространное объяснение, почему я – уже не «ходок», не ловелас, приметил ту особу противоположного пола! Почему будто ожидал её очередного появления, не будучи обременён дурными помыслами. Имело место желание утвердиться в  своих психологических выкладках, да может ещё – если совсем откровенно! – без задней мысли полюбоваться на до поры вполне довольное жизнью такое энергетическое существо.

Но глубже я чувствовал и знал наверное – эта житейская встреча поможет мне в очередной раз ответить на некий очередной вопрос из общего безчисленного множества нерешённых, но назначенных к пониманию.

Итак, однажды она пришла не утром со всеми, а посреди рабочего дня, в сопровождении пожилой, заплаканной женщины, на  её собственное лицо, как всегда – холёное и чувственное, легла гримаса безразличия к окружающему – взглядам, людям; тому, что прежде явно питало её; отрешённость, ей ранее совсем не свойственная, не оставила следа от прежнего плотского торжества – будто ей только что открыли нечто ужасное, что перечеркнуло, отменило прежнюю жизнь.

Дурные новости быстро распространяются; в наше электронное время – особенно стремительно. С бюро пропусков сообщили, что ранним утром, то есть несколько часов назад, откуда-то, аж с Америки, позвонили Нине Петровне, экономисту планового отдела завода: её муж, коммерческий моряк Николай Скворцов трагически погиб, причём не на море! – а в нелепой автокатастрофе, по дороге в аэропорт, откуда самолётом намеревался вылететь домой, в Россию.

Никто, как Бог! Наши человеческие планы порой рушатся, будто карточные домики. Да и строятся они часто по тому же непрочному принципу. Мне было искренне жаль женщину, но я перекрестился украдкой, посочувствовал заочно и отвлёкся другими делами и мыслями. Тем более, что пробыли они со свекровью на заводе недолго, решили вопрос насчет отпуска и материальной помощи и ушли, будто не было.

Главное потрясение я испытал, увидев её вновь, через пару недель. Нина Петровна пришла на завод по каким-то делам после похорон погибшего мужа.

Боже мой! Это была СТАРУХА! Ничего не осталось от прежней роковой «штучки», которой она, впрочем, возможно и не была – мало ли что мне поблазнилось! Серое, почему-то уже морщинистое и какое-то безглазое лицо вывернуто неловко набок, в сторону от людей; и голова будто трясётся, и движения шаткие – дряхлой развалины.

Что за страшная перемена совершилась в ней! Да, домысливаю – но не на пустом же месте! – сам недавно схоронивший близкого человека,  тогда осознавший, чем был он для меня на самом деле. Мучительная, зияющая пустота образуется в душе; глубокое чувство вины – непоправимой уже, способно довести даже до беды – до саморазрушительной депрессии, до бездонного отчаяния, если тебе не ведомы утешение молитвой, целительность Исповеди, укрепительность Причастия.

Наверное, может быть и иначе у светских людей – быстрое забвение печального происшествия, но, думаю, что не в этом случае! Нина Петровна принадлежала явно к глубоким натурам, оттого и переменилась так сильно. И жалко такого человека, упоительно низвергающего на себя, как камни страшные обвинения – не любила, не ценила, не ждала, обижала. И вдруг, недавно  ещё служившая предметом гордости, а сегодня пугающе огромная и такая пустая квартира; на кухне – никелированная мойка, полная немытой посуды; в гостиной – наспех, криво завешенное чёрной тряпкой зеркало, в которое так любила смотреться; разбросанные по ковровому покрытию пола  документы; красочные, тогда счастливые фотографии с вечеринок и совместных заграничных поездок, одежда  вокруг – вещи, вещи, вещи – каждая бьет наотмашь, колется, обвиняет, ругается, потому что Коля поехал из-за них, он всё время старался чем-то меня порадовать, он же такой был хороший, а я – дрянь! – я ему даже не звонила последнее время, не хотела, он оттого и спешил!

…Три часа заполночь. Я стою в  затемнённом вестибюле заводской проходной и провожаю взглядом жёлто-красные фантомы ночных таксомоторов. Возвращая к реальности, громко и по-утреннему бодро закипает электрочайник; взбурлив и отщёлкнув, быстро успокаивается, терпеливо ждёт, пока им займутся.

А я стою и жадно смотрю на дорогу. Я – простой сторож, но вновь счастливый человек, потому что мне открыта очередная реальность откровения.

И я знаю, что теперь, в четвёртом часу утра тоже не спят или «вполглаза» дремлют в роддоме, милиции и больнице. Знаю и чувствую духом, что сейчас во всём мире рождаются и умирают люди. Знаю – по-настоящему, потому что настоящее понимание  приходит именно в такое неурочное время.

Счастливы вы, дремлющие вполглаза, через силу – по нужде и долгу соскакивающие со своих узких кушеток и продавленных диванчиков, чтобы принять роды или последний вздох умирающего. Для вас не станут полной неожиданностью собственные беды; вы готовы к ним – знающие цену минутам сна и мгновениям близости с любимыми людьми, ещё живыми и здоровыми. Счастливы вы пониманием, что пока бодрствуете, дорогие вам смертные и такие уязвимые человеки спят дома, в тепле, уюте и безопасности.

И пусть про вас не всегда хорошо отзываются, и пусть вы сами часто причиной тому, но и вы, и мы – люди! – а ночь – лучшее время, чтобы принять сердцем, что беда бродит совсем рядом, и спасение от безнадёжности и безсмысленности – в Боге и ближних, которых следует возлюбить выше всего на свете.

Знание рождает скорбь, а плод скорби в идеале – Любовь.

Продолжение суток дежурства и мыслей.

Интересно – в каком приближении дают мои записки представление о том, что я такое на самом деле? Ведь то, что здесь пишу – это вовсе не зеркально отвечает моему внутреннему человеку. Здесь невольно выгляжу лучше, даже если безпримерно суров к себе, что всё равно выглядит так, знаете ли, красивенько – вот я какой требовательный к себе праведник!

А ведь я гораздо неприятнее, на самом-то деле! О том ведают мои домочадцы…

И потому искренне молюсь, но только иногда: «Господи, спаси меня вопреки мне самому! Потому что я слабо понимаю происходящее и часто не знаю – что мне хорошо, что плохо; что полезно, что неполезно».

Вчера ночевал на даче. Под утро сделалось зябко, встал, затопил печь и обратно лёг. Накрылся с головой полушубком и вновь крепко заснул. Настолько крепко, что видел «сны во сне» – как матрёшка. Снится, что в дверь домика стучат. Открываю – на пороге дед Игорь стоит.

– Ты что так рано, деда? – спрашиваю, потому что отчетливо помню – печку затопил, еще шести не было, а проспал – максимум минут пятнадцать. Смотрю – за его плечом какие-то дома многоэтажные.

– Э, – думаю, – так ведь это же сон! Надо проснуться и дров подложить в печку или заслонку закрыть!

Проснулся, встал, посмотрел в печку – рано ещё закрывать. Выхожу на улицу, смотрю – опять дома какие-то.

– Вот так номер, – думаю, – я так и не проснулся!

Напрягся, открыл глаза. Смотрю, Олег Яковлев с кем-то неизвестным  за спиной.

– Ну, – думаю, – теперь-то я уж маху не дам! Это уже я точно сплю! Откуда сейчас тут Олегу взяться!

– Олег! – говорю – Скомандуй-ка мне, чтобы я тотчас проснулся!

А он начинает так протяжно: «Про-сы-пай-ся! Раз-два…»

– Нет! – говорю, – Ты больно разтяжисто! Я так только крепче засну. Уж лучше я сам!

Проснулся по-настоящему я только раза невесть с какого. А теперь, когда написал это, почему-то пришла мысль в голову – а не умирал ли я во сне? Уж больно всё как-то было не по-здешнему! И сон безобидный, а отчего-то жутковато было.

Впрочем, я же мнительный! В любом случае, очень интересный и необычный сон – матрёшечный.

Но то ли дело сны, в которых летаешь. Мне такие снятся иногда. Это состояние замечательное, но вполне реальное. И замечательно не только ощущение полета, а то, что ты можешь летать, но другие нет. И дело не просто в собственной исключительности, а в смысле будто своего отрыва от общей обычности, обыденности.

Мне так бывает здесь скучно и тоскливо, теперь особенно, когда окончательно понял всю безсмысленность земных «радостей» – карьеры, денег, шмоток. Но, беда моя в том, что их безсмысленность я постиг, а насыщаться духовным ещё не научился в полной мере. И потому, бывает ощущение незаполненной пустоты. Примеришь этак – а что если вот тем-то заняться, как бывалыча? И страшно станет, чтобы не опаскудиться, не вернуться на прежнюю блевотину, как пес. Время от времени снится, что вернулся. Так горько во сне делается. Проснешься – слава Тебе, Господи, что это лишь сон! Но задача стоит – раз уж ушёл от мира сего, то надо прибиваться как-то к другому берегу моря Житейского. Иду туда по воде, проваливаюсь от недостатка веры. И людей будто уже начинает получаться любить, но… присмотришься повнимательнее и видишь язвы, от которых с души воротит. А почему воротит? Да потому что язвы эти мне знакомы по себе самому. Мне они очевидны! Если бы был без греха, так, наверное, и не разглядел бы – в других-то! Что толку от такой искушенности, если она мне не оставляет шанса избавиться от одиночества. Даже в самых приличных людях ухитришься увидеть то, что не даёт с ними строить отношения надолго. И потому нравятся те, которые просто слушают, да не раздражаются и не раздражают. Далеко же ты «ушёл», «развился» в духовном плане, раб Божий Андрей! Но, самое главное в моих нестроениях есть, пожалуй то, что я требую, часто требую от людей того, на что решился сам. А это не совсем корректно, потому что решился САМ, СВОЕЙ СВОБОДНОЙ ВОЛЕЙ, а других невольно ПРИНУЖДАЕШЬ. Человеку свойственно в таких случаях возставать, противиться. Не говоря уже о том, что я взял довольно высокую планку. Чего стоит, например, полный отказ от спиртного или курева. Ведь это милость Божия, что я справился, точнее, что могу обходиться без этих «популярных» гадостей. Но людям невероятно сложно придти к тому пониманию, которое ДАНО мне. Тут нет особенной моей заслуги, которой козыряю и покрикиваю «Делай, как я!»

Не тот случай!

Да, очень трудно придти к пониманию элементарно простой истины – ЭТУ ЖИЗНЬ НУЖНО ДОСТОЙНО ПЕРЕТЕРПЕТЬ В ОЖИДАНИИ ЖИЗНИ НАСТОЯЩЕЙ, ВЕЧНОЙ. Как принять такую простульку, когда ты попросту не веришь в ту самую вечную жизнь.

Но насколько ты виноват, если тебя с детства воспитывали так. Даже, когда ты совсем маленьким испытал тот – первый шок, когда узнал о предстоящей неизбежно смерти – своей и близких людей, даже тогда безжалостные и невежественные взрослые, погрязшие во тьме безбожия, не оставили тебе никакой надежды – на вечную жизнь, а разве что  попытались утешить примитивно-грубо: к твоей-то старости ученые непременно что-нибудь уже изобретут против смерти!

И лежишь в постельке и плачешь от жалости к своим родителям, потому что сам – по детской мудрости своей убежден, что ты, ты не умрешь, а вот они-то! Их-то жаль! И это поколение уже почти ушло! И они уходили перед моими глазами, на моей памяти! Кому-то даже немножко успел помочь, а кого-то помню таким безнадёжно униженным старостью, болезнью, нуждой – эта участь оказалась странно присуща самым «красивым и успешным», а значит – «лихим», «крутым» смолоду.

И ещё не оставляет ощущение, что некоторые из снов – очень важные, уходят, не запомнившись или отложившись до какого-то времени. Где-то что-то важное плавает, в глубинах.

Ладно, наверное, хватит писать – лишь бы что-то написать. Потом просмотрю критически и приму решение.

Кстати, интересная мысль пришла в голову – что люди светские, можно сказать «живущие в тени порока» часто исполняют собой полезную роль, потому что очень точно реагируют на истинность или неистинность трудника, заявившего себя апологетом или даже апостолом Православия. Объясню – они очень тонко чувствуют фальшь; настрадавшись и нуждаясь в помощи, четко и безжалостно тестируют – искренен тот в своих убеждениях и намерениях или нет. И не дают пощады за любой промах, за любое несоответствие заявленному «рангу». Я сам испытал на себе подобное отношение и, пожалуй, таки МНОГИЕ ИЗ ОБИД, мне нанесенных сродниками и людьми, с которыми пересекся и пытался было им помогать, я подлинно ЗАСЛУЖИЛ, ЗАРАБОТАЛ САМ – ПО СВОЕЙ ВИНЕ. А что касается людей, живущих в церковной ограде, они тебя так четко может быть и не «раскусят», одни – в силу своей терпимости к чужим недостаткам, а другие – потому что пребывают в прелести, а проще и понятнее – еще страшнее по сути своей людей до поры нецерковных.

29.04.07

Сегодня последний раз дежурю. Увольняюсь с мая, далее – попробую помочь своим с огородами и ехать в Заручевье. Впрочем, как Бог даст.

Опять смотрю Тарковского, на этот раз «Зеркало». Такого рода мысль пришла – прежняя среда обитания сделалась чужой и непривычной для горожанина, имею в виду – лес, деревянный крестьянский дом. Что это – невинная и естественная смена декораций в связи с прогрессом или трагическая потеря единственно возможной человеческой формы существования на Земле?

Я для себя ответ уже давно получил, этот вопрос скорее риторический. Но вновь озвучиваю его по той простой и трагической причине, что даже понимая, что потерял – сознаю, что отчасти смирился с этой потерей и более того – не так уж сильно нуждаюсь в возвращении её, не будучи уверен, что смогу надлежаще использовать то, чем гармонично владели предки.

Да, мы – люди последних времен! И в этом нет никакого преувеличения! Речь вовсе не о том, что остались считанные дни. Их может быть и много будет ещё – тысячи, миллионы, другие цифры… Но важны их ПОДЛИННЫЕ – НАПОЛНЕННОСТЬ И ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТЬ.

Человечество ушло из своего ДЕТСТВА ЧЕЛОВЕЧЕСТВА. Оно прошло и утратило даже, наверное, свои МОЛОДОСТЬ И ДЕТСТВО. И ЗРЕЛОСТЬ минула? А с тех пор время засвистело в ушах, в полный голос загоготала и заулюлюкала нечисть. И люди просят и молят: «Горы, падите на нас!». А горы молча и безстрастно взирают на людей. И люди, опомнившись от своего отчаяния, идут в бары и казино, заказывают коктейли и в тысячный раз сами себе удивляются: «Что это только что со мной было? Чего мне недостаёт? Ведь всё нормально! Разве что музыку погромче сделать? Да ещё разок выпить? Да вон ту девушку пригласить?»

У персов есть легенда. Когда-то один мудрец предсказал людям – в ближайшее время вода пропадёт, а когда снова появится, то каждый, кто станет пить её сойдёт с ума. Лишь один человек воспринял пророчество всерьёз и начал делать запасы питьевой воды. И наступил тот день, и водоёмы опустели, а тот, кто послушался мудреца, пил воду из своих запасов. А затем водоёмы и колодцы вновь наполнились водой, люди жадно пили эту воду и все, как один, сошли с ума. Но тот, кто послушался мудреца, по-прежнему пил воду из своих запасов и сохранил разум. И оставался он единственным разумным среди безумцев, и потому безумным назвали его. И тогда вылил он на землю запасы своей старой воды, и выпил воды новой, и потерял разум. И безумцы решили, что он возвратился в разум.

Продолжение мыслей – вечер суток дежурства.

Опять смотрю Тарковского и думаю: Я ведь маху дал! Почитал себя за умного тем, что пишу в дневниках откровенно и прямо, что думаю. И полагаю Тарковского и других за умных, но не всегда в полноте сознающих свой собственный замысел. Но моё прямое может остаться непонятным в силу той самой «прямизны», кстати, что часто со мной происходит в жизни – в столкновениях по собственной прямолинейной недалёкости. А настоящий художник и мудрец говорит притчами, в соответствии с евангельской мудростью. И пусть человек тогда сам приходит к пониманию. И пусть даже не шутя полагает, что сам автор истины. На следующем этапе он всё равно обречён уразуметь, что Господь – вот Автор всего сущего. А Истины Божьи – они подаются человеку в настолько разнообразных формах, что несть им числа и на то и окружающий мир создан, что в каждом из его мириадов вещей, лиц и явлений не столь уж затейливо зашифровано, заложено, припрятано откровение реальности, которое человек, будто ребенок, отыскивает и кричит: «Нашёл, нашёл! Я сам!» А Господь мудро и добро усмехается себе в усы!

Вчера на даче говорил о том же Игорю Боженову – дескать, в каждом физическом проявлении заложен духовный смысл. Он не понял, а я кивнул на первое, что попалось на глаза – на прислоненную лестницу. Вот, предмет, служащий для того, чтобы забираться туда, куда человек не может достать по причине ограниченности роста.

В духовном смысле лестница – лествица, дает возможность «Schritt fur Schritt, vernuftig, regellmassig» – шаг за шагом, разумно, постепенно – возрастать, подниматься.

И так, что ни возьми – функциональное, эстетическое, сырьевое – всё несёт в себе дополнительный смысл. Об этом говорит Николай Сербский, хотя, следует признать, что до конца его пока не понял. Потому и живу.

Продолжение мыслей – последняя ночь дежурств.

Сегодня, когда улучив минутку, прилег поспать на третьем посту, опять посчастливилось полетать во сне. Пока впечатления свежи, запишу их.

Здесь дело не в моем фантазерстве, а в реальности полета, доказывающего, на мой взгляд, что душе такие штуки действительно под силу, и мы не летаем, исключительно по неловкости грешного тела.

Так вот, приснилось мне, что я в очередной раз посетил одно из прежних мест работы – домостроительный комбинат. Сон был в целом не сильно содержательным, однако, когда я, побродив по производственным цехам, отправился на выход, вдруг пришло в голову: что это я пешком хожу, коль здесь оказался явно каким-то чудесным образом, значит – можно себя повести соответственно. Пожалуй, желание «полетать при случае» крепко сидит у меня в голове. Я – усилием воли – приподнялся над полом на пару метров и полетел по коридору в направлении раздевалки, сознавая, что нужно переодеться из рабочей формы. Что также следует упомянуть: высоту подъема и направление движения я менял именно «усилием воли», с известным напряжением для себя. Из разряда «неожиданного» – перед тем, как пробудиться, я повстречал там брата – он шел навстречу по коридору. Я говорил с ним, зависнув в воздухе. Речь шла о какой-то небольшой сумме денег, которую мне следовало ему отдать. Я бы не упомянул об этой ерунде, если бы не еще одно обстоятельство – именно когда я полез в брючный карман за деньгами, то и проснулся. А проснувшись, еще шевельнул рукой, чтобы достать деньги. Это говорит о чрезвычайной реальности сна.

Конечно, это лишь сон. И не стоило бы его и упоминать, если бы не удивительная схожесть и постоянность ощущений – что нужно делать для того, чтобы подняться в воздух. Помню, как в детстве читал фантастическую повесть «Ночной орёл». Там речь шла о том же. Конечно, это была фантастика, но основой сюжета стали явно реальные сны и ощущения героя, читай – автора. И потому я уверен – душа летать может! И уверен, что еще будут эти сны и, дай Бог, чтобы дело происходило на улице, а не в заводском коридоре. Я помню, как пикировал и набирал высоту – это, ребята, еще те ощущения!

И верю, что такая возможность дана мне, будто в поощрение за то, что больше стараюсь думать о неземном. Не о марсианах – зелёненьких человечках и не и гиперборейцах – не к ночи будь помянуты! А о душе. И прошу Ангела-хранителя, чтобы оставаться в рамках православных приличий, если так позволительно выразиться. В противном случае готов пожертвовать полетами, чтобы не расшибиться ненароком. И надо, наверное, сказать, раз уже часто про сны заикаюсь – похоже, что истончилась стена, отделяющая меня от того, другого мира. С головой у меня как будто бы всё нормально, но, Господи, спаси и сохрани! Мне ведь не преминут кое-кто из близких посочувствовать – а мы говорили, что парень СЛИШКОМ в религию вдарился! А я вам в ответ – вы, мои хорошие, в неменьшей опасности пребываете, со своим презрительно-безмятежным отношением к духовности! И примеры есть  из жизни, а не из сновидений!

Компьютер сожрал кое-какие мысли, но значит – так нужно! В общих чертах скажу только вот что – вчера затронули с Наташей острую тему. Она обвинила меня в том, что я сильно изменился, что меня «заколдовали» и что я очень люблю резко менять свою жизнь. Что касается первого – не спорю, изменился, и не думаю, что в худшую сторону. Что касается колдовства, то полагаю – я в большей безопасности, нежели те, кто шарахается церкви и мыслей о духовном. А насчет изменений, то уверяю – с огромным удовольствием тихонько жил бы в своём домике и ничего бы не менял, но поступаю – как и мой отец – не так как хочу, но так, как полагаю должным. А выслушивать в свой адрес абсурдные обвинения, это нормально, нужны только спокойствие и понимание. Господи, дай мне понимание и спокойствие!

03.05.07

С уходом с последней работы оказалось под угрозой качественное ведение дневника, потому что, во-первых, самое благодатное время для возвышенных размышлений – это ночь, а во-вторых – самое милое дело, чтобы графоманить – это «от нечего делать». А такое состояние знакомо человеку со специальностью «сторож». Не все, правда, сторожа пишут дневники – некоторые спят при первой возможности – стоя, сидя, лёжа, прислоняясь к чему ни попадя; некоторые – читают, а теперь, когда телевизоры маленькие и переносные – подавляющее большинство сторожей смотрят передачи, «благо» телевидение сделалось круглосуточным.

Мне сын тоже позавидовал, когда у нас временно состоялась семейная династия сторожей: «Тебе, папа, хорошо – с ноутбуком! Да я бы и горя не знал, особенно, если бы выход в Интернет имелся!»

Читать он, естественно, не желает, а о том, что студенту самое милое дело на такой работе заниматься учёбой – так ведь и я, честно говоря, сколько ни работал сторожем в студенческие годы, но особенно не читал, и не учился там. Играл в бильярд (на бильярде?) и дожидался, когда меня придет проведать моя нынешняя «скво».

Вчера такие хорошие мысли подкатились, да и день неплохой получился – милое дело было разсказать по свежим следам – как хорошо поработал на даче, и что-то там ещё – уже и не помню, что, но… плоховато чувствовал себя, прилёг вечерком не надолго и всё! – только утром пробудился.

Сегодня день прошёл в том же ключе – ездил на дачу, обрабатывал там яблони бардосской смесью – не знаю, правильно ли написал, но компьютер других похожих вариантов не знает. И все бы замечательно на даче, но, как и всегда, чувствую, что грешу многопопечительством – ещё не закончился сегодняшний замечательный день, а я уже мыслями в завтрашнем. А зачем? Сколько прекрасных мгновений я теряю на этом! И хорошо ещё, что понимаю эту беду – а это именно беда и никак не меньше – а что же другие-то! Они же совсем обалдели от нынешних скоростей! И жить торопятся, и чувствовать спешат, а толку-то!

И мысль не так, чтобы очень глубокая; точнее – глубокая, конечно, но на поверхности лежит. И опять же по причине своей банальности – неприметная и часто пренебрегаемая. А я на таких и специализируюсь! Вот очередная, выстраданная, потому что тема эта для меня основополагающая и самая-самая оттого больная:

Русские – это не национальность! Русский – это состояние души. Кто-то рождается с этим, но большинство, думаю, приходит к такому пониманию – приходят через боль, через страдания, через житейскую мерзость – всего этого в достатке на территории, которую мы сперва бездумно, а затем искренно и из самой глубины души называем Родиной! И сколько китайцев, немцев, таджиков и африканцев сделались русскими – русскими больше, чем эта мерзость в избытке расплодившаяся по соседству. Стоп! Не спешите приписывать мне осуждение – я ещё не закончил мысль!

Те, кто примерно знает принцип действия очистных сооружений, тому легче будет понять меня. В специальных заповедных зонах природные бактерии активно взаимодействуют с поступающими туда нечистотами, перерабатывают их в не просто безвредные, а зачастую даже полезные для окружающей среды вещества – вопрос только о некоем критическом пороге дерьма, с которым в состоянии справится трудяги-бактерии. Вот и мысль, которую уже высказывал несколько другим образом, когда называл нашу страну ПОЛИГОНОМ. А теперь назову её – ЧИСТИЛИЩЕМ. Не то чистилище, которое придумали еретики – как прообраз нашего будущего за гробом, а другое – уже здесь, на земле, в самых разнообразных формах действует и открывает путь к мученическому, но эффективному спасению. Это и повседневная жизнь в наших странных для просвещенного культурного европейца условиях. Это и тюрьма, от которой, как от сумы, не зарекайся – отец часто называл неволю «адом на земле». Это и многие-многие другие скорби, от которых так страстно желают уйти все те, кто приняли для себя жидовские установки – «быть, как боги» и «править другими».

А я «открыл» для себя простых людей. Они, конечно, не подарок. Их задача как раз максимально «обезпечить» «подходящие условия» для здешнего ЧИСТИЛИЩА. И юмор ситуации, и гениальность, заключаются именно в простоте и банальности замысла – мы спасаемся благодаря самим себе! Одни усложняют жизнь тем, кто уже способен воспринять это в правильном ключе – для осознания недостойности таких действий; далее – для примерки этого к себе – а я ведь так тоже поступал; далее – для покаяния, причем – не просто покаяния, а ДЕЯТЕЛЬНОГО ПОКАЯНИЯ. А уж кто не понял – извините! Возможность была дана всем. Впрочем, здесь тоже и премудрость, и возможность для деятельного спасения – попробуй объяснить им, что так поступать не годится. Как ни странно, но многие – способны услышать. Увы, как правило, за исключением близких тебе людей, которые тоже способны, но в основном уже после твоего ухода. Ты им будто Божий Свет застишь!

И такая вот ещё мыслишка – богатые люди, люди при средствах издеваются и над людьми, и над собой. А вот чем мне пригляднее люди попроще – они, по ограниченности возможностей, в основном глумятся над самими собою. И они-то и готовы скорее всего к покаянию. Но чем замечательны мы – русские, так это тем интересным фактом – даже богатый способен в принципе плюнуть на свое «добро», сказать что-то неприличное, заковыристое и кардинально переменить свою жизнь. Такая вот натура!

Потому что созрели! И потому что «бактерии» у нас – очень сильные! И потому – не след отчаиваться, что столько дерьма хлынуло в Россию, на Русь. Это значит, что «бактерии» проголодались, и скоро будет очень хороший выход ПРОДУКЦИИ!

Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое!

Пугает меня то обстоятельство, что никак не открываются сюжеты, подобные тем, из которых раньше делал размышления-разсказики – о человеческих проявлениях, доброты и любви в наше небогатое на эти анахронизмы время. Значит ли это, что я утратил нюх, или впрямь сделалось их так мало? А может не теми дорогами хожу? Почему-то отовсюду негатив! Конечно, в отдельных поступках людей, с которыми сводит жизнь есть светлые, хорошие стороны, но на повествование, достойное внимания, ведущего «через лица, вещи и явления» к откровению реальности меня они не побуждают. Действительно, страшно – вдруг я утратил душевную чуткость?

Я замечаю за собой, что сталкиваясь с человеческими трагедиями и уже понимая, в чем их причина и чем они чреваты в дальнейшем, если их «не пролечить» духовным образом, уже не бросаюсь советовать или сильно сопереживать, а действую по принципу:  захотят – тогда посоветую, а так – как хотят! И, вроде бы это и правильная позиция, но ведь по такому принципу сегодня и в учебных заведениях преподают – мы учим тех, кто хочет учиться! А в наше время знания нередко вдалбливались, потому что преподаватели считали себя ОБЯЗАННЫМИ научить. Не все, конечно, но таких было довольно много. И благодаря таким я сегодня могу сказать, что неплохо знаю целые отрасли наук. Или, по крайней мере, могу быстро «расконсервировать» свои навыки и применить их – при необходимости.

Так где же грань? С одной стороны – не сейте бисер перед свиньями и не бросайте святыни псам. С другой стороны, знал и не предупредил – виновен. Как тяжело – постоянно ошибаешься, постоянно служишь объектом насмешек. А ведь они – те, для кого говорил, все-таки незаметно для себя ПРИНИМАЮТ вещи хорошие и верные. При этом ущипнут тебя, лягнут, усмехнутся. Так и что с того, главное в исполненном долге. Конечно, если ты в другом человеке видишь не страдальца, а только его уши, на которые нужно срочно заскочить, то стоит пощупать собственный загривок – не сидит ли уже там бес-наездник? И часто, действительно часто, так поступаешь – так это в основном от того, что пронзительно ясно видишь – вот в чём причина твоей беды, бедолага! Я знаю, послушай меня!

А бедолага хрясь тебе! И поделом! Ведь врач не лезет радостно больному в рану – вот она, дурилка картонная, твоя проблема!

– Врач, помоги себе сам! И врач ли ты?

– Так ведь кому-то надо!

– А ты достаточно самообразовался для того?

Вспоминаю, как после интересной беседы с отцом, после прогулки по Питеру, мы пришли на радио, а там Татьяна Андреевна – работница радио посетовала отцу, как мудрому пожилому человеку, авторитету в вопросах православной психологии на проблемы с сыном-подростком. Не успел он рта открыть, как уже влез я, довольный, что задан вопрос по только что рассмотренной теме.

Боже, как стыдно это получилось! И родителю было за меня так неловко!

Прошло несколько лет. Уже и отца нет. Я не выдержал, попросил у неё прощения за тот раз. И, хотя она уверяла меня, что уже ничего не помнит, что всегда радовалась, глядя на нас, слушая наши «умные разговоры», я почувствовал – помнит. И … даже, кажется, так и не простила.

Тетя Люся очень часто говорит своей сестре, моей матери, как той повезло с детьми – хорошие, непьющие, умные. А я знаю уже, что на душе у нее совсем другое. И я не поручусь, что там не ад.

Тетя Люся, простите нас за то, что мы «такие хорошие». И знайте, и помните, что «последние станут первыми», а первые могут стать последними – упаси, Бог, в том смысле, чтобы не отойти от Него, чтобы Он не попустил. И какие мы – хорошие?! Я бы поклонился тому страданию, которое несёт Женька и матерь его. Разве он виновен, что у него не было такого отца, а был другой – замечательный труженик, не  знающий другого смысла в жизни кроме бутылки? И кто ответит за них, за всех – у которых руки в солидоле и дерьме? Которые не видели в жизни не то что египетского песочка, а даже санаторного отдыха в соседнем районе.

Эти люди – перегной. Перегной, на котором иногда вырастают Божественные цветы. И вовсе не факт, что этим цветком стану я – вшивый интеллигент!

Господи, как нас обворовали! Не деньги украли, не недвижимость. Наши души обокрали – ужасно, безстыдно и заставили помогать выносить вещи и гадить, гадить в собственном доме! И разсуждать – мы имеем право попробовать всё! А кто скажет – имеем ли мы право НЕ ПРОБОВАТЬ! Нет! Жри, тварь, пробуй, пробуй всё! Попробовал? Нет, русская свинья, мало пробовал. Жри ещё! Жри, пока не сдохнешь!

И на кладбищах лежат сорокалетние. Посмотрите на тогдашние фотографии. Молодые, деревенские мужики – какие простые, приятные лица! Какие фигуры, мускулистые, гармоничные в альбомах! Какая радость на лицах у них – юных ещё, выросших на природе, самым естественным образом.

Но они уже видели, как гоняют их отцы их матерей с топорами по огородам. Они уже пробовали тайком допивать из рюмочек за родителями. И они сами дали в очередь настолько слабое потомство, что те деградировали уже до тридцати.

И я должен любить людей. Я обязан любить людей. Я иногда могу любить людей. Но это настолько тяжёлый труд, что я нередко бросаю его.

Разве имеет право врач ненавидеть больных? Они хныкают, ругают его – за глаза и иногда в лицо – за неверный диагноз, за невнимательность, мало ли ещё за что! Но больные знают – это врач! А кто меня уполномачивал? Никто! И поэтому любой в минуту душевного нестроения, а таких минут у них хоть отбавляй, может спросить: «А ты кто такой?» И разве скажешь ему, что у тебя болит за него душа?

Отчего?

За державу обидно – это что-то интеллигентское. Это что-то из разряда – кого бы ещё поругать из-за того, что у нас дорогая колбаса и нас плохо уважают в мире? Мне за тебя обидно, дорогой человек!

А в ответ слышу – сам дурак!

Воистину!

04.05.07

Сегодня день рождения Боженятки – Игоря Боженова. С утра он меня приятно удивил, хотя я  не сразу оказался готов к такому восприятию. Проснулся от звонка: он поблагодарил меня за поздравление в виде СМС-ки – теперь такая возможность и мода, которой я тоже не избежал; а затем пригласил на раннюю обедню в Варламо-Хутынский монастырь, где я так люблю бывать и где так редко получается бывать.

Мы приехали уже к Херувимской – и я только теперь понимаю, что его решение пригласить меня, было  продиктовано добрым, но неожиданным движением души, а оттого мы и опоздали – он пожертвовал собой, чтобы подарить брату во Христе радость. А я ещё ухитряюсь злопыхательствовать, что нет добрых проявлений у современников. Экий, право, невежа! Вполне возможно, что он лишился возможности Святого Причастия. Ничего, Игорёк, Господь тебе обязательно зачтёт сегодняшний день! Не знаю, насколько я заслуживаю такого к себе отношения, но то, что ты сделал, это сделал для себя – в первую очередь, дорогой мой человек!

В монастыре я приобрёл книгу, которую не так что бы высоко оценивал, но которая, полагаю, «придётся ко двору» другому Игорьку – моему недавнему крестнику. Он прошёл Афган, а потому «Живый в помощи» Виктора Николаева окажется близким по духу, для начала полезным чтивом неофиту, горящему готовностью бить физиономии направо и налево «за справедливость». Сколько потребуется ещё времени и сдюжит ли он, чтобы избавиться от самых современных и эффективных врагов – курения, пьянки и осуждения.

Ох, уж это осуждение! Сегодня еду в «четырнадцатом» на огород и настолько критически смотрю на всех своих земляков, включая мальчишек, возвращающихся со школы домой – озорничающих, не без того! – что мне делается жутко – это что же я за гнида такая! Хорошо, хоть удержался от действий и высказываний. И грустно-смешно, что когда какая-то дама не сдержалась и выговорила мальчишкам, это подвигло меня обвинить про себя теперь уже её – зачем так строго относится к детворе!

Господи, понимаю, что некоторые из грехов, а точнее – никакие! – самостоятельно не победить. И потому, ещё и ещё раз повторяю: «Мне без Тебя не осилить этого! Мне не справиться самому с тем, что поднасело! Помоги, Боже мой, помоги!»

05.05.07

Сегодня мой сын именинник. Я поднялся совсем поздно. Просыпался уже с пяти утра, но не вставал – и лень, и не так жаль домочадцев, как не хочется их раздражать. А в пол десятого встал, когда уже стыдно сделалось. Думал помолиться за сына и тем ограничиться, но тут Ангел-Хранитель – не мой, наверное – Виталькин! – шепнул на ухо: «Как же так, дружище? Ведь у тебя заведена традиция – в памятные дни посещать храм! А сегодня день Ангела твоего сына!»

Я шёл по улице и просил Господа, чтобы он зачёл мой нынешний поход в храм не мне, а сыну. Он же не виноват, что не воспитан с детства в православных традициях!

Хорошо молился в Софии; очень хорошо – почувствовал, что услышан; молился и на обратном пути. Ответом посыпался снежок: было довольно ветрено, я было вжал голову в плечи, а затем, бодрясь или ненароком? – запрокинул голову  к небу и обомлел: снег опускался белыми летучими шариками. Я вдруг почувствовал себя в другом измерении: в волшебном, сказочном городе, где не пьют, не сквернословят – живут дружно, по вечерам встречаются друг с другом у живого огня домашних очагов. Вдруг стало уютно, я уже не боялся холода, шёл с запрокинутой головой и чувствовал, что нынче и впрямь –  праздничный день.

Пошел на рынок, закупился к праздничному столу. Придя домой, немедленно был возвращён в привычно угнетённое состояние – сын до сих пор спал, жена плескалась в ванной. Я попросил у Бога, чтобы Он руководил моими действиями и не позволил испортить этот день.

Через некоторое время сели за стол: хорошо ли, плохо ли – отпраздновали семейно. Что делать, если не наработал авторитета за двадцать лет семейной жизни, приходится действовать предельно осторожно. Шашка уже не помогает.

Когда утром выходил из подъезда, встретил соседку с первого этажа. Она грабельками разравнивала землю, привезённую накануне – формировала будущий газон. Её затея скорее всего обречена на провал, потому что на этом месте интенсивно разворачиваются машины, которые завозят продукты в наш магазин. Но это с точки зрения технической. А с той точки зрения, что она подаёт людям пример – и один в поле воин! – она обязательно выиграет. Если только, конечно, не делает свои дела с вызовом окружающим – вот вы какие, и вот я какая! Но, думаю, здесь не тот случай.

Я ей уже однажды помогал. Помогал с чувством вины, что не сам стал инициатором, а всего лишь подключился к доброму начинанию. Но меня на всё попросту не хватает!

В этот раз, поскольку спешил в Софию, ограничился парой минут общения, да взяв грабельки, «символически» – как сам ей объяснил, пошевелил землю. Для соседки ведь и это утешение! А может кто-то, увидев в окно, что двое собрались во имя доброго, тоже пожелает поучаствовать? Во всяком случае, когда я уходил, то оставил подвижницу уже не одну – подошла женщина, выгуливавшая собаку и вступила в мирный разговор.

Люди хотят добра! Другое дело, они боятся его делать и не знают – как? Вопреки привычке оказавшись подле включенного телевизора, посмотрел передачу о приближающемся дне Победы и поймал себя на мысли, что завидую бедолагам, жившим в лихую годину. Их жизнь имела высокий смысл, делание добра было обыденным исполнением долга.

Чтобы делать Добро нынче, придется стать «белой вороной»: вот, как эта женщина, в одиночку ковыряющаяся в замусоренной городскими отходами земле. Мимо проходят люди с распухшими от вчерашнего «отдыха» лицами, равнодушно или насмешливо взирают, и невольно закрадывается страшное ощущение, что это НИКОМУ НЕ НУЖНО!

Да нет же! Я тебе признаюсь… да я и признаться-то стесняюсь, ведь даже это признание само по себе есть такое малое делание Добра, что мне это очень важно – когда ты, одинокая женщина, с явно несчастливой судьбой вышла потрудиться для людей, для которых ведь, признайся честно, не очень-то и хочется что-либо делать!

И ты вернёшься домой, согреешь чайник и станешь пить чай, а тепло тебе будет больше от сознания, что ты сумела в очередной раз себя преодолеть и поюродствовать во славу Божью, пусть ты даже и не знаешь слов-то таких или не понимаешь смысла их. Но вполне возможно, что знаешь и очень может быть, что никакого преодоления ты тоже не совершала, потому что поступать так давно уже стало для тебя нормально и нетяжело.

А ведь такие люди есть, я знаю это уже наверное, которые незаметно, буднично и без горделивого понимания своего подвига живут для других людей. Они однажды осознали, что «могут ездить только на таком виде топлива» и  поступают так, потому что иначе и быть не может. Вот так – просто и органично! И не наклеено на них рекламы: «Христос пострадал за нас!» и не прицеплена гвардейская ленточка на антенну машины – откуда машина-то, но дома в рамке дед-покойник с медальками, старая-престарая икона и сервант, который нет нужды менять на другую мебель, потому что в жизни главное совсем другое.

День Победы и сегодня сообщает удивительную возможность прикоснуться даже совсем современным мальчишкам и девчонкам к чему-то настоящему. Военная хроника, эти лица – они же совсем другие. И не нужно называть меня фанатичным мистиком – но я способен различать в лицах Божественное и бесовские проявления.

Вспоминаю, как отец приехал к нам в гости. Я читал тогда одну книжонку, которая мне показалась шибко духовной; у меня создалось впечатление, что всё там правда –важная и мудрая. Я, желая сделать родителю приятное, снял книжку с полки и предложил принять в дар – это был для меня Поступок, потому что очень ценил её. А он, только коснувшись корешка, сразу сказал – НЕПОЛЕЗНО, не стоит такими вещами заниматься.

Тогда мне поблазнилось, что он малость заносится своими знаниями. Но, прошло время, я сам приобрел способность взглядом единым или касанием определять суть человека или книги – по обложке, по фотографии и т.д. Иногда думалось, что это я «впал в прелесть», преувеличиваю свои возможности. Но проверка нескольких вроде бы «поспешных» заключений подтвердила их правоту. И теперь мне сделалось понятно, как Владыка Иоанн, ещё будучи Ванюшей Снычевым, мог увидеть бесов на танцплощадке.

И всё это верно, только не следует забывать тоже очень важную вещь, которую уже упоминал: «Правда без любви – ложь!» Это я к тому, что если тебе несимпатичен человек, причём – основательно несимпатичен, даже, если не просто так – не отрицай его напрочь, потому что он тоже человек, он несёт в себе Образ Божий, он имеет некий потенциал, который запросто может оказаться в разы выше твоего собственного, который ты невольно завышаешь, хотя и прикидываешься самокритичным.

Едва ли стоит раскрывать мои прежние житейские промахи, но уверен, что  когда выступал на нашем телевидении по православной теме, наверняка, нашёлся кто-то, кто возмущённо воскликнул: «Это этот-то про Бога разсуждает?! Да на нём клейма негде ставить!»

А потому – стоит ли мне сегодня гордиться тем, что даром получил. Даром! А даром получили, даром и отдавайте! Возьмите, люди! Ау!

Возникло желание в дневнике плотнее «пройтись по детству». Я уже фрагментарно пытался это делать. И, как знать, если будет на то Воля, то может быть объединю эти записи во что-то цельное и удобоприемлемое. А может быть – это сделают потомки? А почему бы и нет? Возможно, что кто-то из них станет спасаться по моему «пособию». При всём литературном несовершенстве и, допускаю, незрелости, я здесь, если и не даю ответы, то, по крайней мере, обозначаю весьма интересные и общие моменты. Общие в смысле, что они всем близки. И всех трогают. А если я к тому времени уже буду отсутствовать в мире этом, то мои размышления приобретут тот эффектный «объём» звучания, который приобретали многие человеческие творения, вплоть до бытовой записки на клочке бересты, когда их творцы проходили через неизбежный порог, который всем определёен – и смельчакам, и трусам – и это событие заставляет живущих относиться к ушедшим гораздо значимее, чем относились до того. И Ванька становится Иваном Ивановичем с годами жизни и смерти; с интересной, если её рассмотреть С ПРИЧАСТНЫМ ИНТЕРЕСОМ судьбой-судьбинушкой, и бытовые финтифлюшки Иван Иваныча (Ваньки) разбирают на сувениры в родне, иногда даже не по жлобским соображениям.

А я тоже всерьёз намерен скоро помереть. Конечно, не от меня зависит – насколько это СКОРО окажется быстрым по нашим меркам, но и двадцать, и тридцать лет – разве срок? Мне уже даже в президенты толком не дёрнуться!

– Ты, Андрей, как сто пятидесятилетний дед разсуждаешь! – выговорили недавно. Обидно, что та, которая это сказала, работает учительницей. Она, наверное, не так плоха, но с учетом того грустного факта, с которым я согласен – что ничего хорошего нет в том, что в школах одни бабы преподают, такое желание – шагать в ногу со временем (а время сейчас сомнительное), едва ли на пользу обучаемым.

УЧИТЕЛЬ! Вот как нужно писать это слово. А теперь их называют – «преподы». Они преподают предметы, а не воспитывают и обучают. ОБРАЗОВАНИЕ! От слова «ОБРАЗ» – а не набор сомнительных знаний, в том числе – как планировать семью и предохраниться от вензаболевания или «нежелательной беременности». К слову сказать, эта самая знакомая вышла замуж лет в девятнадцать за шестнадцатилетнего пацана, которому позволила с собой «позаниматься». Плохого не скажу о ней, но… а хорошего-то что сказать? Это вот и есть интеллигенция, к которой сам невольно принадлежу – некий набор  сильно гибких «приличий», в противовес которым «на зоне» изобрели «понятия» – гораздо более жёсткие, порой циничные, но честные и эффективные правила.

Кругом одно и то же – нет Бога или есть стыдливые на Него ссылочки – мы, дескать, тоже не без духовности! Только зачем уж так то? – по полтора часа стоять столбом в культовом заведении каждое воскресенье! И Богу – богово, а Кесарю-то – в первую очередь!

С чего бы это вдруг? Или у нас онкологические заболевания отменили? Что это вы смелые такие?

Господи, прости, опять увлёкся! Но я даже такой – Твой, Господи!

 Теперь, что касается детства. Теперь припомнился мне один эпизод – может и не так смысленный, сколько, может статься, просто интересный. Хотя и это мое высказывание, и суть эпизода перекликаются с отцовским «Письмом сыну». Техника позволяет, я сейчас быстро процитирую.

«На примерах, совершенно необъяснимых с точки зрения обыденности, когда я, из-за свойств своей натуры, попадал в безвыходные ситуации, но, тем не менее, оставался жив. Если я ничего не докажу тебе, сын, в плане моей основной мысли, то во всяком случае, они должны быть тебе интересны в чисто исторически-развлекательном плане. Тем не менее, ни один из этих случаев не придуман мною, все они были в реальности».

«…В прелюдию еще раз скажу, что здесь нет ничего удивительного – это закон природы «Нужный – живет!» Природа – не мать. Это несколько несоразмерное сравнение. Мать – дает нам жизнь. Спасибо ей за это. Природа – создает наше бытие, наши чувства, нашу память, включая сознание благодарности матери.

Если мать изменяет сегодня чуть ли не половине рождений, а по-большому счету и 90%, то природа не может изменить. Ибо она – жизнь. Но и ёе измена – не есть угасание жизни вообще. Ибо природа – тоже вариация жизни. Но угасание природы в человеке – есть переход в иное  состояние, понять которое пока на земле не умеют».

Когда мы жили в Старой Руссе – немногим более года, мне было шесть лет. Однажды, как и всегда, маманя забирала меня из детсадика. Дело было весной, погода хорошая, деревья зазеленели. Настроение замечательное, а у маленького сорванца – и подавно! Вышли мы с мамой из здания, она отчего-то замешкалась, а я «с ходу» рванул вперёд.

Деревья вышеупомянутые, густо росли от входа в здание до самой оживленной улицы города, а потому обзор был для водителей никакой. И знаков «Осторожно, дети!» тогда особо не вешали, потому что дети были везде. Ещё когда мы жили в Новосельском посёлке, каждый год кто-нибудь из этой безшабашной когорты попадал под лесовоз.

Когда я уже нёсся через проезжую часть, то испытал сразу несколько ощущений, которые помню и теперь, хотя, возможно, что-то домысливаю. Ощущение первое – я понял, что НАПРАСНО так необдуманно поступил и одновременно, что НЕ ПО СВОЕЙ ВОЛЕ будто сделал это. Второе – я боковым зрением или ещё каким-то угадал, что справа ко мне приближается СМЕРТЕЛЬНАЯ ОПАСНОСТЬ. При этом всё моё внимание было приковано к желанной, а теперь особенно, цели – противоположной стороне дороги. Третье – я как-то ВИДЕЛ застывшую нелепо сзади мать, СЛЫШАЛ её вопль, хотя она позже вроде бы говорила, что хотела закричать и не смогла. И, наконец, четвёртое, главное – МНЕ КТО-ТО БУДТО СКАЗАЛ: «ТЕПЕРЬ УЖЕ НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ!»

Я и сейчас слышу треск мотоцикла с коляской, его смазанный контур, движение воздуха, которое тронуло мне ногу – мы разминулись САНТИМЕТРОМ!!!

Скорость его движения не оставляла мне шансов в случае столкновения.

Я помню, что мать после этого встретила знакомую, которой взахлёб, ещё толком не постигнув, пересказывала случившееся. Я ощутил и сохранил на годы  тот УЖАС, который оставил бы матери, если бы погиб у неё на глазах. Мне уже тогда, в шесть лет, не так было жаль себя, как жалко её – такая возможность казалась запредельной по своей трагичности, даже не свершившись.

А у скольких свершилось?

Смотрел фильм «Миротворцы» – кадры про Чечню, где мальчишкам-солдатам режут головы, словно баранам. Их убийцы сами не всегда хладнокровны, действуют с отчаянием неопытных душегубов. И страшно прежде всего от того, что жертвы ведут себя так пассивно в таких ситуациях, вяло или тупо прикрываясь руками, в надежде, что их таки сейчас помилуют. И страшно, что это происходит не с воинами Христовыми – верующими в жизнь вечную, а с незрелыми мальчишками, для которых это мука запредельная – ведь нас же никто не предупреждал, нас никто не спрашивал – когда рождали, когда призывали в армию; как меня мама сюда могла отпустить?! – нам никто не говорил, что жизнь человеческая – это такой безысходный ад и ужас!

И уже самому – пожившему и многое понявшему мужику, мыслилось – попасть туда и своим поведением укрепить их, дать им шанс остаться людьми, сохранить разум и достоинство русского воина в этой невероятно дикой ситуации. Но вопрос, который мучает – а смог бы? Смог бы, как Тарас Бульба? Я же не знаю, как поведу себя – бывало, что трусил; бывало, что нет. Всякое в жизни случалось, и вовсе не герой я никакой. Но за тех мальчиков я, наверное, на многое сделался бы способен.

И кто-то скажет, что не нужно размышлять о таких вещах. Нет, НУЖНО! И я не жалею, что просмотрел тот фильм, потому что ОБЯЗАН был его просмотреть, не отворачиваясь. А кто-то скажет, что нельзя такие вещи показывать. А кто-то скажет, что я сына лучше в землю закопаю, чем пошлю служить в такую армию. И закапывают!

«Умирать-то всё равно придется!» – говорил отец.

Господи, дай сил на достойную смерть! Я ведь ни в чём не уверен, кроме того, что не хочу оказаться дерьмом.

06.05.07

Вот так и живу – в колебании от крайности отчаяния до кратковременного умиротворения. И уже знаю, что оставшиеся годы – месяцы, дни? – такими и будут. Придётся терпеть и придётся искать способы приведения себя в порядок.

Вчера сын вернулся в час ночи, хотя сегодня ему с утра рано на дежурство – и мне уже казалось, что мир на грани катастрофы, а сегодня – вроде можно жить и ничего страшного вовсе и не случилось. И это на самом деле так.

Но теперь стоит проблема – чем жить, какими интересами? И вроде бы вопрос поставлен в корне некорректно, если уже определился с выбором. Но, определиться-то определился, но живу с теми, кто главным для себя почитает совсем другие вещи. И мне нужно с ними хоть как-то входить в общение, иначе получится бред и лучше было бы уйти в монастырь – и ушёл бы, ушёл с удовольствием, если бы не знал, что не имею права оставлять своих и не допускал возможности, что не уживусь и там.

В основе моего отчаяния лежит всё же главная посылка, которую следует принять до конца – я втайне полагаю себя лучше окружающих меня людей. И добро бы ещё, если бы речь шла не обо мне, а о моём выборе, о нежелании жить, «как все» – губительном по сути своей. Но я-то убежден таки, что сам по себе лучше других. И знаю, что такой посыл лишает меня перспективы, но самостоятельно я могу лишь обнаруживать у себя сучки, утешаясь, что другие люди являются носителями брёвен. А вопрос следует ставить жёстче – в своём глазу не видишь и бревна…

Другое, пограничное заблуждение – мы, задумавшиеся о душе и заявившие о том, напрочь отказываем прочим в возможности чувствовать. Мы думаем, что они живут исключительно одними рефлексами. Но проблема тех, прочих скорее в другом. Они не могут решиться на смену приоритетов. Две смелости нужно человеку: одна – увидеть свою беду, а другая – объявить ей войну.

Жизнь вечная и впрямь сомнительна, особенно людям воспитанным вне церкви. И пусть с годами делается абсолютно очевидна краткость и суетность жизни земной, но решиться признать её лишь переходным периодом, в котором не следует сильно заморачиваться всякой ерундой – ой, как не просто! Я и сам не могу сказать, что отрешился всего здешнего. Иначе и не унывал бы. И те минуты счастливого спокойствия приходили именно тогда, когда восстанавливал в памяти состояние упования и понимание скорого ухода отсюда.

Отсюда и ответ – один и тот же наблюдатель, но стоящий на горе или в долине, одними и теми же органами восприятия делает совершенно различные выводы. Вот почему «ушами слушают и не слышат, глазами смотрят и не видят». Если ты не веришь в жизнь вечную, то естественно, что будешь стараться обустроить эту – маленькую и заведомо конечную, либо пренебрежешь ею – станешь над ней глумиться или попытаешься вовсе уничтожить, как неудавшееся творение. Но разве ты ее творец?

То, что иногда я мыслю схожими категориями, говорит о том, что мои приоритеты, увы, тоже не до конца определены. И способность перенести тяготы земной жизнь может быть получена только через УВЕРЕННОСТЬ в том, что эта жизнь несет в себе глубокий смысл и заданность, которую следует исполнить так-то и так-то. И ведь есть знание, как следует жить – эти правила не так и сложны для уяснения. Но сложность их реализации заключается в недостаточной УВЕРЕННОСТИ.

Так все, как всегда замыкается на ВЕРУ. ВЕРА – вот источник жизни. Банально, опять банально, но, честное слово, когда через длительную цепочку размышлений, каждое из звеньев которой безукоризненно правильно, приходишь к результату, в принципе уже известному из банального определения, то на какое-то время укрепляешься в настоящем понимании той банальности. Увы, только на какое-то время! И вся та гигантская работа, которая кипит в человеческом мозгу есть всего лишь не так уж эффективная тщета удержать в себе ВЕРУ в банальности через их новое и новое непрерывное доказательство.

А ведь есть гораздо более простой и эффективный способ. Какой? Ответ опять же банален! Это – молитва!

Мы, хитросделанные интеллигенты, стесняемся этого слова, этого способа и не понимаем, что это такое – Молитва?

Молитва – это просьба. Молитва – это готовность признать себя немощным и нуждающимся в помощи. Для самого худосочного интеллигента, ставшего жертвой хулиганского нападения в подворотне, немыслимая вещь возопить о помощи. Лучше он тихонько исполнит требования нападавших, а потом вернется к себе домой и станет терзаться собственной трусостью, искать оправдания – махать кулаками после драки, или еще какое извращение придумает, вплоть до ухода из жизни.

Господи, даруй мне верить! Верую, Господи, помоги неверию моему! Ибо, когда я верю – только тогда обретаю смысл и желание жить, пусть даже здесь. И тогда принимаешь людей, такими, какие они есть, хочешь им помогать – потому что «на войне, как на войне».

Стоит по-человечески, без предубеждения пообщаться с женой, и видишь, что никакой она не монстр, а такой же живой человек. И действительно, батюшка знает – что верно, а что нет – мы часто слишком буквально понимаем Евангелие в том смысле, что оставивший семью и близких ради Христа получает неизмеримо больше. И мы спешим – оставить, спешим спасать галактики, а их – своих родных, зачисляем в неисправимые грешники. Хорошенькое дело – спасаться таким образом, вместо того, чтобы потрудиться, разыскивая в себе Любовь к ближнему. Уехал, ушел, а их списал «на боевые потери».

Беда одновременно заключается в том, что мое общение с женой часто напоминает тот классический пример, когда, напротив, жена пьющего человека, желая помочь ему и не выпасть из его сложившегося жизненного круга, садится с ним за стол. Как бы то ни было, это пусть не умный вариант, но все же – ДЕЙСТВИЕ, попытка помочь близкому. А люди светские готовы к душевным проявлениям, к всяческим «хорошим» разсуждениям, но только бы не трудиться над собой, только бы ничего не делать. А делать что-либо им почти физически невозможно. Почти, потому что на самом деле все-таки с Божьей помощью ВСЁ ВОЗМОЖНО, даже самому немощному.

Хвалю, ругаю… Да нет, это не метания, не противоречия. Это и есть тот самый узкий-узкий путь спасения. Его границы обозначены в Священном Писании, они кажутся до поры настолько тесными, что будто сливаются, превращая его в безнадежный тупик. Но тупика нет по определению. А потому – думай, трезвись, бодрствуй!

Вот еще о чем хотел поразсуждать. Нынче фотоаппараты – цифровые, есть у всех, даже у самых маленьких. И смотришь, и видишь – щелкают все, щелкают, снимают, снимают. Но держу пари – наснимают, а потом удалят. Парадокс получается – ведь эти снимки, даже самые неудачные, со временем сделались бы ценностью, потому как служили бы напоминанием о близких и прошлом. И мы не просто не умеем ценить, а мы не умеем ХРАНИТЬ – вот ведь банальность очередная! Что касается бумаги и ручки – они давно уже доступны каждому, и буквы все знают! И я, теперь уже я, а не отец, говорю знакомым – записывайте, записывайте то, что происходит с вами, что интересно и памятно. Ведь эти строчки станут спасительными для ваших потомков, подарив им ощущение ПРИЧАСТНОСТИ, как первый залог мудрого отношения к своей жизни.

Увы, увы! Мало кто прислушается! Живут, как бабочки-однодневки в этом смысле, зато во всех остальных настолько запрограммированы на многопопечительство, что сами не рады, а рады, только когда выпьют, и от души «откатит» забота – не о хлебе насущном, а о булке с икрой и маслом. И булка уже синтетическая, и икра – аналоговая, а масло – не масло, а маргарин, но они желаннее пшенной каши. Не помню, писал или нет – когда были в Заручевье – еще с отцом, Спиридоном, Анатолием – бабушка Женя накормила нас пустой кашей, сваренной в русской печи. Тогда же сделали картошку с опятами, нарванными прямо в церковной ограде – уже были приличные заморозки, опята были изросшиеся, хваченные утренниками, некрасивые. Но такая чудная получилась трапеза! Фотографии сохранились в архиве, можно посмотреть и даты. А над нами на стене висела икона Богородицы – та самая, изменившая отцовскую жизнь.

Жив Господь!

10.05.07

Два дня провел на даче – пахал огород. Сегодня вернулся домой, попробую записать те мысли, которые посетили в уединении.

Я просматривал там книги, которые дедушка Игорь подобрал на помойке – люди стараются теперь высвобождать полки под видеофильмы. Смотрю – «Былое и думы» Александра Ивановича Герцена. Хмыкнул, просмотрел фотографическую вкладку и хотел отложить в сторону, но потом все же попробовал почитать.

Прочитал некоторую часть, которая позволила сделать полезные выводы. Вот они:

1. Нельзя огульно отрицать людей, пусть даже они и не разделяют твое – пускай даже единственно верное – мировоззрение;

2. Александр Иванович Герцен – человек безусловно очень искренний и стремившийся к добру и справедливости;

3. Он же – жертва лицемерного исповедания христианства, довлевшего в тогдашнем обществе;

4. Он же – несчастнейший человек – как по количеству свалившихся на его голову (читай – ниспосланных милосердным Богом) житейский скорбей – так и по нежеланию и невозможности обрести смысл, понимание и утешительность Истины, посвятивший себя и всю свою жизнь поиску виноватых в своих и бедах окружающих;

5. Я бы без размышления протянул ему руку, но, скорее всего, не смог бы с ним общаться долее одного вечера – а это значит, что не он плохой человек, а я – не очень хороший христианин.

Когда закрыл книгу и вышел на крыльцо дачного домика, я услышал, как где-то вдалеке воет собака. Этот вой наложился на мои мысли, связанные с мрачными и черными обличениями Герцена буржуазному миру. Появилась такая мысль: «ЛУЧШЕ МОЛИТЬСЯ БОГУ, ЧЕМ  БЕЗНАДЕЖНО ВЫТЬ НА ЛУНУ!»

Да, именно так – действительно! – талантливо пишет Герцен, многое из того, что он подмечает – верно, но… правда без любви – ложь! – эта формула верна и для верующих, и для атеистов. Чем лучше сегодняшнее общество? Чем лучше вчерашнее социалистическое?

И в тоже время – и в дореволюционной России, и в советской и в сегодняшней – есть добрые, светлые стороны – о которых стоит и нужно говорить, чтобы жить добродушно, созерцательно – ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ПОМОГАТЬ ЛЮДЯМ ПЕРЕТЕРПЕТЬ ЗЕМНЫЕ СТРАДАНИЯ, ЧТОБЫ УТЕШАТЬ ИХ, ДАВАТЬ ИМ ИСХОД.

Все остальное – все эти борьбы, страстьбы, прогрессы – все это ЖИДОВСТВО чистой воды! Не нужно обличать земные несправедливости, потому и «всякая власть – от Бога!» Конечно, в частном случае, нужно стараться помочь ближнему – не только словом, но и делом. Но посвящать себя, свою жизнь тому, чтобы критиковать и надсмехаться – что же это за достойный труд такой? Чем пожалел Герцен мужика, проболтавшись по заграницам? Когда он работал в новгородской Администрации, то отчаявшись победить тупость чиновничью, сказался больным и оставил службу. Конечно, отчего бы не оставить, если у тебя есть имение, а с него «капают» средства к «существованию».

Но он в тоже время, несчастный запутавшийся интеллигентик – честный и объективный человек, насколько может сохранять честь и объективность на своем этаже духовности. Об этом ярко свидетельствует эпизод с Л.Д. Филиппович – он признает, что она своей Верой поставила его и еще одного умника в тупик. За то, что он описал тот случай безо всяких ужимок, а так же за его любовь и уважение к Евангелию, не брошу камень в этого человека, хотя по-человечески больно было читать многое, поражаясь – как можно «мелко плавать», обладая такими талантами иобразованием.

Еще раз повторю: умный человек без Бога – жалкое зрелище!

12.05.07

Сегодня ездил в Глебово – помочь с огородными делами родителям жены, да попытаться немножко утишить страсти, хотя едва ли преуспел в том. Речь идет о нестроениях между стариками и Олегом с Ларисой, которые не чувствуют в себе сил и желания работать на огороде так, как это видится достаточным старшему поколению. Не знаю, как правильно поступать в этом случае – просто съездил, да немножко потрудился – хотя, как всегда возможно позлил их своей отстраненностью от их проблем.

Теперь о том, что в голове. Немножко унываю снова, потому что теряю порой веру, точнее – постоянное ощущение в себе, память Бога. И в то же время знаю, что ничто другое не способно побудить меня к жизни, оно все обезценилось окончательно. Поэтому вопрос может быть лишь о том – как жить и как верить, а не о том – верить или нет. И страшно звучит вопрос – А ЧТО, СОБСТВЕННО ГОВОРЯ, В ТЕБЕ ЯВЛЯЕТСЯ ДОСТОЙНЫМ ВЕЧНОЙ ЖИЗНИ? Что в тебе такого особенного, что имело бы смысл сохранить для Вечности? То, что ты отчасти в состоянии глубокомысленно поразсуждать? Едва ли!

От того и уныние! От сознания собственной никчемности, при наличии которого я ухитряюсь еще и над другими превозноситься. Интересное сочетание! – как оно вообще возможно?

Вчера были с Юрой в Питере – он решал свои частные проблемы, а я прикрутил на отцовском кресте табличку «Жив Господь!», да навестил тетушку. Очень хорошо поговорили с братом в дороге, но сегодня меня удивляет вот что: мой брат сегодня уже неплохо понимает многие вещи, но при этом не имеет наклонности к добротоделанию, хотя ни от чего особенно не отказывается по мелочам, но как-то безынициативен – и насчет тетушки, и насчет Заручевья. Повторюсь – многое понимает, со многим соглашается, слушает меня без явных проявлений недовольства и не более того. А ведь «…Вера без дел мертва!». Обидно было бы, если бы он так и не преступил этого порога, за которым обретаешь благодатную защиту от этой напасти, о которой упоминал только что – от уныния. Я успешно справляюсь с ним, когда удается что-то стоящее сделать. Но сил и возможностей не достаточно. Опять же – язык мой, враг мой!

Прости, Господи!

13.05.07

Причастные к бытию – такое определение я встретил у Николая Сербского людей, живущих в «наполненности Богом». Как точно выражено то, что я осознаю уже давно. Про ПРИЧАСТНОСТЬ я говорил уже много и увлеченно, имея в виду именно это короткое и точное определение. Ко мне – относительная, конечно! – наполненность Богом пришла именно через постижение своей причастности к истории предков. Это один, пожалуй, из наиболее простых и эффективных путей к Богу. Но такой простой путь зачастую не просто открыть для себя людям, обезумевшим от отчаяния потребления, от желания успеть там, где успеть невозможно. Николай Сербский, мой дорогой учитель говорит, что этот мир не способен утолить жажду, а способен лишь возбуждать и усугублять ее. Людям же многим не понять такой истины: это как порок винопития – чем более люди погружаются в пьянство, тем несчастнее, хотя «с утра жить не хочется, а к вечеру не нарадуешься!»

Еще один аспект волнует меня, пусть может не совсем связно прозвучит, потому что пишу уже позднее. Дело в том, что другой приметой современности является легкая доступность – пусть даже и хорошего чего-то, но это приводит к отрицательному результату. Непонятно? Поясню. Например, сегодня чтобы послушать беседы моего отца о Православии, которые, верю, что объективно, являются интересными и полезными – то есть, и вкусными и питательными, так вот – существует сегодня масса способов. Это и магнитофонные записи, и «Си-Ди- диски» и прослушивание в Инернет-радио, а скоро, Бог даст и возобновит свое вещание и обычное радио. Это же касается и любых других православных авторов, и не только. И получается, что доступность этих информационных ресурсов в отличие от доступности, скажем,  продуктов питания или, что еще хуже – алкоголя, пива, сигарет, приводит к вялому спросу на эту доброкачественную продукцию. То, что достается с трудом, востребованнее. То ли «запретный плод сладок», то ли здесь действует аналогичное, но позитивное правило – но я сам ощутил на себе, что полки, занятые рядами книг вызывают меньшее желание в них покопаться, нежели с трудом добываемые единичные экземпляры – человек поневоле начинает разбрасываться и мельчить.

Когда я еще дежурил, то, перечитывая «Похвалу Сергию» Дмитрия Балашова, нашел там, что хлебом единым вполне можно неплохо напитываться. Поскольку дело было ночью, под рукой имелась краюха хлеба и кушать уже хотелось, я положил кусочек в рот и принялся длительно пережевывать. И, действительно, когда хлеб вдруг оказался необычайно вкусным – по сравнению с тем, когда используешь его в качестве традиционного – просто дополнения к любой другой пище.

Хлеб и вода – минимум, который благодарно воспринимаешь, если не отвлекаешься на другие излишества. Мы часто превышаем потребный минимум, особенно теперь. И это убивает полноту тех положительных эмоций, которые предлагает нам этот мир – и без того неполный по сравнению с утраченным Эдемом.

Прошла еще одна неделя – последняя неделя до Вознесения. Последние дни говорим друг другу при встрече: «Христос Воскресе!», но это не значит, что нужно утрачивать пасхальную радость в душе, хотя сохранить ее, увы, не всегда получается.

15.05.07

Вчера пришло известие о смерти матери Олега Я., он вечером выехал на Москву, чтобы оттуда вылететь самолетом до Иркутска. Теперь мой крестник – полный сирота. Посмотрим, повлечет ли такое событие изменения в его душевном состоянии. Поскольку он мой крестник, то, пожалуй, имею право анализировать его сегодняшнее состояние – увы, пока он чуждый по духу мне человек, хотя в недавнем еще прошлом был способен на весьма достойные поступки. Впрочем, возможно  – а точнее наверняка! – способен и теперь, но не было нужды. Скорбные известия заставляют сильно думать – знаю по себе.

У меня самого – не то депрессия, не то продолжает умудряться отношение к жизни. Окончательно сознаю, что вся эта производственная и социальная мельтешня – она мельтешня и есть; отчего-то думается, что таки примут меня туда, куда прошусь, потому что запас сил житейских окончательно на исходе. Но, на все Воля Божья – знаю, именно по вышеуказанным соображениям, что если и удлинится срок ожидания на двадцать-тридцать лет, то разве это срок или наказание?! Нужно постараться помочь еще хоть одному-двум человечкам понять тоже, что понял? или пытаюсь понимать.

С моих слов не должно понимать, что я опустил руки и углубился в черную меланхолию. Шевелюсь – именно шевелюсь, но не стараюсь и не хочу втягиваться в то соревнование, в котором ставятся рекорды человеческой самости. Мне бы ума, да упования, да… и прежде всего – Веры. Вчера начал читать Псалтирь по Олеговой маме, но! – с каким трудом мне это далось! В основе затруднения лежит такое мое недостоинство, что и называть его здесь не хочу – нужно молиться и просить, чтобы избавил Господь. Верить нужно, а сил нету – когда кругом все зовут – пойдем с нами на «праздник»! У самих уже лица почернели, а всё праздновать желают!

О том и речь, в том и проблема – чему отдавать больше внимания – Любви или поиску врагов. Собственно, вопрос так ставить некорректно, поскольку ответ однозначен. Но, с учетом непреложной данности, что «противник ваш, диавол, ходит, аки рыкающий лев, ища, кого поглотить» – увы и слава Богу! – приходится постоянно быть настороже. Но это часто приводит к внутренней немирности, что  в свою очередь совсем нехорошо.

Так для меня стало важным уяснить – как относиться к патриотическому крылу Православия, в котором не так часто ходят на исповедь, сколько ратоборствуют. Мне импонируют эти люди своей энергичной деятельностью, но они же отталкивают проскакивающими в речевых оборотах «матюжками» и непримиримостью к тем, кто, в конце концов, мож&#