Житие блж. Матронушки


Молитва Святой блаженной Матроны Московской
(
19 апреля / 2 мая)

О блаженная мати Матрона, душею на небеси пред Престолом Божиим предстоящи, телом же на земли почивающи, и данною ти свыше благодатию различные чудеса источающи.  Призри ныне милостивным твоим оком на ны, грешныя, в скорбех, болезнех и греховных искушениих дни своя иждивающия, утеши ны, отчаянныя, исцели недуги наши лютыя, от Бога нам по грехом нашим попущаемыя, избави нас от многих бед и обстояний, умоли Господа нашего Иисуса Христа простити нам вся наша согрешения, беззакония и грехопадения, имиже мы от юности нашея даже до настоящего дне и часа согрешихом, да твоими молитвами получивше благодать и велию милость, прославим в Троице единого Бога, Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков.  Аминь.

 
 


 


Добро пожаловать
на страничку Сестричества блж. Матронушки
церкви прп. Серафима Саровского
 

 


 

 


На страничку прихода

Наши Новости

Церковная лавка

Стихи и проза

 


Еграши.
Обретение рода

Если мы посмотрим на свв. отцов, то увидим, что они стремились угодить Богу; кто с самой ранней юности, кто в середине лет, а кто начинал спасительный путь, будучи уже в преклонных годах – дело не в этом. Суть заключается в том, чтобы с момента обращения ко Христу (случись оно в младенчестве или уже на смертном одре – неважно) и до самой кончины уже не отступать от заповедей Божиих. В основе спасения лежит неутолимая жажда угодить Богу. Без этой жажды, без внутреннего тяготения к Богу, к Высшему Существу, к Творцу своему и Господу невозможно никакое духовное совершенство. Тот, в ком нет этой жажды, напрасно допускает мечты и надежды на спасение вечное. Только тот, кто алчет и жаждет правды, только тот по-настоящему насытится.

Митрополит Иоанн «О спасении»

14 апреля 2006 года.

Господи, благослови!

Сегодня, в день рождения папы и спустя несколько дней после его смерти, я приступаю к исполнению нелегкого, но желанного для меня послушания – «послушания людям, гораздо более меня опытным, без сравнения умнейшим меня и более духовным, людям, известным не только мне…, но и всем ревнующим о жизни богоугодной и о спасении своих душ»* (записки игуменьи Таисии) – пишу вторую книгу. Книгу об отце.

Наше время – время избыточной информации. Враг рода человеческого избрал эту тактику, чтобы затруднить страждущим поиск самого главного, самого полезного – спасительного для них. Поэтому очень не хотелось бы лить воду на его мельницу, измышляя очередную в своем роде «пустышку», а то и нечто искусительное. Спаси, Господи!

Около года с небольшим тому назад я написал первую книжечку, еще не предполагая тогда такой опасной возможности, а лишь испытывая жгучее желание неофита поделиться с людьми радостью, которую получил, открыв  для себя Православие. Недостаток таланта и опыта возместил искренностью. Не мне судить о результате, но батюшка Иоанн, просмотрев мои записки, сказал: «Пиши вторую книгу!». Я люблю батюшку и почитаю, но все же еще сомневался в такой надобности, пока он при новой встрече не поинтересовался – пишу ли?

Я всерьез взялся за дело, однако… ничего не получалось. Новоначальный задор иссяк, самомнение понизилось пропорционально приобретенным знаниям; я уже не знал –что  такого интересного, а прежде всего – полезного, могу сообщить людям, не будучи глубоко воцерковленным и просвещенным человеком. Но сейчас, когда мне начинает вырисовываться некая гармония, промыслительность отцовской судьбы, его жизни и смерти, позвольте хотя бы попытаться их поведать в том откровении – и не через изысканный слог, не через мудрствования, не через толщину переплета, но через сердце, которое горит Господу. И если кто скажет, что писатель я никакой, так ведь я на свой счет и не заблуждаюсь. Простите меня и с Богом!

Последний раз мы виделись с отцом в больнице за неполных два дня до смерти его. К стыду моему я должен признаться, что не сразу приехал в Питер, хотя основания были серьезные – родитель до того перенес уже два инфаркта, возрастом достиг роковой для себя цифры, о чем чуть позже особо поговорим, а теперь, внезапно для него и близких, открылась другая страшная немощь – прободная язва.

– Скажи, отец, насколько серьезные дела? – лицемерно мямлил я в трубку – Мне здесь сложно реально оценить ситуацию, а на работе полный завал! Если уж очень нужно, то я завтра же…

Батька знал меня, как облупленного. Он реально оценивал широту моей души и не желал вводить сынка в грех раздражения по причине «излишних» просьб.

– Нет никакой нужды приезжать, – отвечал подозрительно слабым голосом, – Ты, главное, держи со мной связь. Звони почаще, ладно?

Я оправдывался:

– Мне тут тоже нелегко достается…

– Три к носу, сынок! – утешал меня батька с больничной койки. Соединение заканчивалось, а на душе было отчего-то мерзко.

Среда, 05 апреля 2006 года.

В этот день я вдруг почувствовал, что не могу дальше тянуть с поездкой. Так Ангел-хранитель уберег меня от окончательного предательства, которого, знаю, сам себе не простил бы уже никогда. Более того, я, наконец, счел необходимым сообщить о серьезном заболевании отца его старшему сыну, своему брату, который до сих пор ничего не знал о случившемся. Юрий выехал сразу, следующим утром. Я из-за определенных объективных затруднений по работе смог отправиться на автовокзал лишь в середине дня, ругнувшись с начальством и послав подальше надоедных клиентов. Поэтому мы были у отца не вместе, что, пожалуй, и к лучшему.

Выше я уже упоминал, что отец, просвещенный мирянин, хорошо зная Священное Писание, поступал мудро, не требуя от своих детей сверх того, на что они до поры реально не тянули. Мне отчасти был уже ведом глубокий смысл такого терпения: отец приучал меня вычитывать каждый вечер перед сном по главе из Евангелия и Апостолов, лично разъясняя возникающие вопросы  и недоумения.

Так и наша ныне покойная бабушка, отцова мама, в марте восемьдесят пятого, еще доперестроечного, года, не стала отговаривать своего внука, когда я, зеленый юнец, возжелал сочетаться браком в Великом Посту. Документы в загс были поданы, ресторан и машины заказаны, разосланы приглашения. Бабушка смолчала, трезво сознавая, что ошалевшие от «любви» «цыплята» ничего откладывать уже все равно не станут, но отвечать внучку тогда придется еще и за это. А так – грех юности и неведения, глядишь, простит Господь неразумному. Свадьбу бабушка тихо просидела в уголке. Молилась, наверное. Отец был тогда еще некрещеным язычником. Переходного периода.

…Но не теплохладным! Теплохладностью мой отец не страдал никогда!

Четверг, 06 апреля 2006 года.

В Санкт-Петербурге шел не то дождь, не то снег – настроению под стать. Я уже немного успел по нему соскучиться за год отлучки – по Питеру-то, но только не по современному Ленинскому проспекту, по которому сейчас поспешал, а скорее по прошпектам Загородному да Невскому, где славно в погожие сентябрьские дни. Место моей былой работы располагалось на Зодчего Росси, отчего  этот старый Петербург я полюбил, исходив многократно ножками. Здесь я открыл для себя такое интересное состояние, как уединение в толпе – почему-то легко получалось восстановить мистическую связь с прошлым посредством молитвы и древних построек, гранитных набережных, текущих меж ними вод. А как отрадно было, увернувшись от уличной толчеи, нырнуть в тихий и через ладан пахнущий вечностью мирок Коневецкого подворья; затворить за собой дверь, моментально вырубив многочастотный звук городского Молоха и там же на улице оставив производственные мысли-«заморочки», будто выбросив в урну при входе.

…Но этот нынешний, суетный и безликий город! Рекламные щиты, пластиковые столики, вяканье противоугонной сигнализации  и псевдо-музыкальное бумканье от «легковушек», с виду красивых и блестящих, а приглядись и вникни – суть консервных банок, которым отведено на жизнь и сомнительную пользу максимум пара десятков лет. И затянувшееся обустройство! Не до житейских размышлений, коль приходится, огибая поддоны с тротуарной плиткой, выходить на проезжую часть и уворачиваться от транспорта, спешащего тебя задавить или окатить соленой водой из лужи.

Батя, батя!  – не сидели ли  мы с тобой всего каких-то пару недель назад у теплой, потрескивающей сосновыми полешками, печки в городе-деревне Окуловка? – выходили  из домика на оживающую природу, чтобы воздохнуть свежим воздухом, к ночи – помолиться на камушке у старой груши, где нас уже терпеливо дожидался Маркиз – серый кот, хулиган, но молитвенник, четко соблюдающий «вечернее правило».

А чего хорошего ранней весной в мегаполисе? Хотя… в детстве, например, везде было здорово! Вспоминаю, как попенял отцу на прогулке по Петергофскому шоссе в сторону Южно-Приморского парка: все, мол, вокруг съежилось и испачкалось за прожитые годы. А он, хмыкнув по своему – особенному, возразил, что ребенок-то не замечает плохого и для него даже закуток в глубине двора за железным гаражом-«ракушкой» – это целый мир, пригодный для обживания. Я наморщил лоб… и впрямь вспомнил такие ощущения. Куда оно только делось? – созерцательно-благодушное детское восприятие вселенной! И не в том ли причина нашего нынешнего, взрослого дискомфорта, что мы постоянно надсознательно тоскуем об утраченных истинах, о тех вещах, которые знали в детстве наверное. Мирность, ушедшее благодатное чувство из детства, я тщетно стараюсь вернуть тебя! Все забили, заполонили заботы о хлебе насущном, да соревновательные настроения.

…В больнице на Костюшко мне показалось внушительно, но «не элитно». Само здание агромадное: это сколько же немощных сюда скрылось с глаз долой, чтобы там – на воле до поры здоровые могли ощущать себя беззаботно: «Душа! много добра лежит у тебя на многие годы: покойся, ешь, пей, веселись» (Лк, 12,19). По просторному фойе бродят пациенты и их близкие; в гардеробе, как в театре – гардеробщицы с умными глазами. Я, будучи искушаем комплексом провинциала, а, прежде всего душевной внутренней тягостью, завел беседу с женщиной, забравшей у меня куртку взамен номерка. Весело так пообщался. Но на душе кошки скребут, прописавшиеся там в последнее время. Насколько все-таки люди по своим внешним проявлениям не соответствуют своему внутреннему состоянию! А ведь судим-то друг друга по внешнему! Бодрясь натужно, уболтал охранника – молодого парнишку, вчерашнего солдатика, пропустить меня в неприемные часы – понимаешь, к отцу приехал издалека, из другого города. Некоторые посетители, наверное, что поопытнее, проходили не спросясь, а он их не останавливал.

Поднялся по лестнице на третий этаж, в 1-ую хирургию. В обшарпанном коридоре стояла железная кровать, на ней, привязанный ремнями, спал татуированный мужик. Под кроватью   классическая «утка», про которую я столько читал и слышал, но лишь теперь воочию  формой своей открывшая мне причину своего поименования. Где-то в отдалении, в полутьме длинного коридора с гулким, железнодорожным грохотом, как по тоннелю, катился раздаточный столик.

«Ку-у-ушать! Будем?» – больным развозили не то обед, не то ужин. В голубых полиэтиленовых калошах я с шелестом брел по коридору в поисках 15-ой палаты и репетировал бодрость лица для входа и приветствия. Чего не потребовалось.

Приоткрыл дверь, смотрю – четверо мужичков, но родителя среди них нет. Хотел спросить, где Михайлов, потому что пятнадцатая же! – но тут, повернув голову вправо, сам увидал за дверью что-то вроде ниши, а в ней еще одна кровать.

На кровати лицом вверх лежал мой отец. Он спал.

– Разбуди, – предложил мне один из его соседей.

Я отрицательно покачал головой, снял с табурета, стоящего между кроватей какие-то вещи и присел. Если бы в палате кроме нас не было никого, то я бы долго не стал будить отца – просто сидел бы и смотрел на него спящего. Я ведь не такая уж бездушная тварь, как могло показаться из вышеизложенного. И мне сейчас сделалось хорошо, как бывало, когда воскресным утром не хотелось вставать, чтобы идти в церковь, но пошел же! – и пришел вовремя.

А теперь успел разглядеть, что у папы моего лицо небритое, щетина почему-то белая, а лицо… чуточку не такое, как всегда, хотя и не сказать, что совсем уж изможденное.

Мне тетушка говорила позднее, что по попадании в больничку он выглядел не лучше покойника. Но я то соблаговолил прибыть уже тогда, когда ему сделали переливание крови; помогли чужие люди, вернее, не чужие, а просто – не родственники. Не такие, как мы, короче! – самарянин же, некто…(Лк, 10,33) Язва  уже чудесным образом «прихватилась» корочкой – кровотечение остановилось. Отец  зачем-то задержался на этом свете.

Собственно говоря, это было еще одно из чудес: что прободная язва без операции, которая была традиционно обязательной в подобных случаях, что этакая язва прикрылась до времени. До той поры, когда два непутевых сынка в один день, да еще специально, приехали к батьку, что было чудом гораздо более серьезным.

Я выше уже сказал, что Владимир Алексеевич предполагал-предвидел, что умрет на 67-ом году жизни, ориентируясь здесь не совсем понятно, но твердо на своих маму и бабушку, ушедших в таком же возрасте.  Не совсем понятно – по той причине, что раньше я, не сильно веря в то предвидение, пропускал его мимо ушей, а теперь, когда оно, в самом деле, осуществилось, посмотрел-уточнил в семейном архиве – мама его, моя бабушка, Антонина Алексеевна умерла уже на 68-ом году, а бабушка (мне прабабушка) Мария Андреевна – та на 65-ом. К тому же, и это, пожалуй, главное: по его глубокому убеждению, что «сын наследует отца», следовательно, физические и душевные качества он в наибольшей мере перенял по отцовской – еграшовской, линии. По такой логике привязку возможной продолжительности собственной жизни он логически должен был бы произвести, скажем, к деду по отцу – Ефиму Михайловичу Еграшову. Почему не прямиком к родителю Алексею Ефимовичу… уф! – это узнаете ниже; его батька помер  до срока... До нормального срока!

Да, ежели бы да кабы я знал, насколько серьезно отец относился к этому числу – 67, то плюнул бы и на работу, и на собственные лень и скупость, сразу примчался!

 …Если бы да кабы! Чтобы оценить, надо потерять. Но, мы – прагматичные родственники, привыкли к тому, что Володя высказывал необычные соображения, принимать которые всерьез, значило ломать собственные житейские установки, поступаться сложившимся комфортным укладом. Комфортным? Какое там! Весь комфорт заключался и заключается для многих из нас в страусиной политике. Какой там комфорт, когда голова в песке, а, простите, заднее место во всем своем великолепии!

Но я отвлекся от сути в сторону осуждения. А суть заключается в том, что отец отказался даже от предложения сестры Галины принять до дня рождения подарок – приборчик для нормализации давления.

– Принесешь 14-ого, – сказал он, – если еще будет надобность!

И это притом, что он очень внимательно относился к своему здоровью, полагая, что его работоспособность важна не только лично для него.

Скорее всего, по поводу кончины было ему когда-то некое откровение – сон или что другое, о чем он не посчитал необходимым уточнять. Он, конечно, допускал и был, в общем-то, не против, что Господь его может и придержать «для пользы дела», но… ждал и готовился. Он же и соборовался незадолго до того, а в воскресенье, которое провел уже в больничном морге, намеревался причащаться.

…Но все-таки я приехал! Когда уже застеснялся, что мужики больничные меня не совсем понимают – приперся и сидит истуканом, приподнялся и осторожно тронул отца за плечо. Он легко проснулся и осветился улыбкой.

Я ее с некоторых пор очень любил, эту улыбку. Приеду, бывалыча, в уездный город-деревню Окуловку с рабочим визитом на строящуюся ЦРБ, начальников и рабочих оставлю ненадолго и бегом по тропке вниз под гору, вверх в гору да по сосновому-то бору – к отцовому «особняку» – покосившейся избенке под старой рубероидной, заплатанной кровлей; «курортному домику», как они его окрестили с «управляющим делами» Юрием Николаевичем Федоровым. Скрипну железной калиткой, брякнув, заложу ее на крюк: замок не висит на двери – дома мужики! На задах Черныш, обычно трусливый, тявкает, но мне, как уже хорошему знакомому – смело и незло; дотянувшись, стукну в высоко устроенное окошко. Слышу, дверь из избы отворилась – здесь все со скрипом, скрип-топ-топ-скрип по легкому полу в сенях, снова скрип, распахнулся притвор.

– Привет!

– Здорово! – отвечает батька и вот она – улыбка!

Это уж потом: «Мир дому сему!», как в избу войду, да шапку сниму, лоб крещу и кланяюсь. Запах сельского жилища, с детства дорогой, хотя был период – нос морщил. Юрий Николаевич бороденкой оботрется три раза, радуется, как собачка! – только что хвостом не виляет… дорогой мне человек! И Виталька, сын мой, лишь раз пообщавшись с этим питерским изгнанником, восхитился неподдельно: «Какой старичок прикольный». С тех пор помнит, справляется о нем после каждой моей поездки в Окуловку. А в подростковом-то возрасте не сильно интересуются старостью – по крайней мере, не подавляющее большинство, особенно нынче, когда культивируются молодость и сила, а мирных старичков по пальцам сосчитать.

– Андрей Владимирович, чайку попьете?

– Если только быстренько! Меня сейчас хватятся уже!

Господи, неужели у Тебя там чай не пьют?!! Хоть день Ты мне отпустил, хоть сто лет, но я буду ждать, что бы когда еще с батькой чаю попить. Ну и с Юрием Николаевичем. По возможности с желейной конфеткой. Юрий Николаевич знает эту мою слабость и к моим визитам соответственно готовится.

Отвлекся, простите! Мы же в больнице теперь. Отцу жить осталось еще время.

– Привет!

– Здорово!

Щетина уже и не колючая, отросла.

– Ну, как динамика?

– Ничего. Кровотечение остановилось…

– Есть-то разрешили?

– Да, Слава Богу!

У меня отец покушать-то прежде был любитель! За разносолами не гнался, но вкушал с удовольствием, от души – в хорошем смысле этого слова. И других угощал, денег на праздничный стол не жалея, на братскую трапезу. Посты соблюдал, но не любил фарисейского вегетарианства, особенно говорливых постников,  которые не все службы посещали, говорили о необходимости срочного покаяния и палец о палец не стукали в делах того самого покаяния достойных. А тут его так сурово взяли в оборот…

– Ку-у-шаать! – донеслось протяжное.

– Ну-ка, сынок, – заторопился наголодавшийся батька, он три дня вообще ничего в рот не брал, ни маковой росинки; врачи запретили – Забери ужин!

В коридоре под дверью стояла неприветливая женщина, трудовые руки на поручне железной телеги, на телеге пищевые бачки.

– А что тебе брать? – заглянул я в отцову нишу.

– Они знают, что кому. Скажи, полбаночки для Михайлова. Возьми ее на тумбочке.

Я вынес банку, подал женщине. Та прекратила ругаться с кем-то в коридоре и принялась за меня:

– Что, нормальной посуды нет?

Я растерянно пожал плечами.

– В следующий раз в банку наливать не стану! Родственнички!

С этими словами она черпаком заполнила треть банки какой-то серой жидкостью с зернышками на дне – греча, кажется.

Да. Сложные времена настали для Владимира Алексеевича!

– Ешь хоть, пока не остыло, – предложил я, чтобы не молчать.

– Да нет, мне можно только холодное.

Потом уже, перечитывая написанное, снова и снова осознаю, но уже крепче и надежнее ту банальность, что всем известна, но понятна ли?

Да ведь это мудрость и есть, с годами приходящая – способность к восприятию банальностей. Это сколько мне тупому нужно было, что бы понять элементарное – что все повторяется на этой земле. Это так часто мне говорил отец! И никуда не денешься. И это вовсе не плохо, и не страшно – так Богом заведено. Что у людей повелось, того и нам не миновать. И хоть вот она, фотография, где в спортзале отец, моего же ведь возраста! – а то и моложе, завалившись  в пылу борьбы на пол, азартными глазами провожает ускользнувший волейбольный мяч.… Но никуда не денешься от больничной похлебки, как время придет. И какое счастье, что коль ты нормальный русский человек, то положат тебя «…в русской рубашке под иконами умирать…» И отпоют, и крест поставят. И будет зима, и будет лето. И будут птицы щебетать на погосте. И зеленая листва будет шуметь над головой, будто стремясь сообщить что-то от них, от ушедших, навсегда дорогих и родных.

Из дневников отца.

24.01.1982

Маме чуть легче стало, а вчера впечатление такое вынес, что всего можно ожидать. Вчера дважды ходил к ней. Ест только сливы и сок, и то – в небольшом количестве. Да и немудрено: обширный инфаркт сердца, инфаркт легкого: на базе чего развилось воспаление легкого и в довершение всех бед – стоматит (болит полость рта). Трудно мама переносит эту напасть. Ну, ничего. Будем надеяться на лучшее.

Все повторяется! Бабушки нет давно, батька ушел, а я живу не «зачем-то» – а в свой черед и никак не иначе! И если раньше я думал о том, что умру, когда все останутся жить – и грустил; теперь при мысли о том же, радуюсь!

У отца на Никольском

Ну, что сказать, хороший мой?

И у тебя теперь две даты:

Тем веком  – год тридцать девятый,

А здесь две тысячи  шестой.

Отныне  труд твой завершен,

И можно доложить портрету,

Что я живу на свете этом,

Осуществляя связь времен…

Вы знаете, раньше я не любил смотреть в прошлое. Но теперь понял, что многие воспоминания человеку нужны и полезны. И действительно, как в кинофильмах показывают моменты, где герои их в силу каких-то причин предаются воспоминаниям – оказавшись в памятных местах или по каким-нибудь другим ассоциативным поводам, причем режиссер подает зрителю эти воспоминания вполне реально, благо это в его технической власти, так и я теперь, снова и снова переживаю моменты общения с моим дорогим отцом. И это горько, щемяще и… прекрасно!

Его уже нет, иной раз хочется взорваться от кажущейся несправедливости произшедшего, иногда делается жутко от непоправимости, от безсилия что-нибудь изменить. Иногда кажется, что это просто-напросто какая-то глупая ошибка, сон.

Да нет, это жизнь, череда, смена поколений. Божья Воля. Пришло время, чтобы я сам попытался сделаться для кого-то таким же нужным человеком, каким стал для меня он.

…И память их в род и род!

Ночь с 16-ого на 17-ое апреля 2006 года

Я крепко сплю после возвращения из Петербурга, куда ездил на 9 дней отцовой смерти (Вербное воскресенье). Просыпаюсь от звонка в дверь: подскакиваю и смотрю на зеленые цифры электронных часов. Три часа ночи. Сердце сильно колотится. Кто там?

Подхожу к двери, заглядываю в глазок и вздрагиваю. На ярко освещенной лестничной площадке стоит живой отец. Но я пугаюсь, пожалуй, не этого, а его нелепого вида – какая-то мятая желтая футболка, всклокоченные волосы. Слава Богу, что некоторые вещи у меня доведены уже до автоматизма – я накладываю на себя крестное знамение. Что за наваждение!

Минутная пауза. Затем «отец» жалобным голосом произносит:

– Вызовите милицию, пожалуйста!

Я уже понимаю, что это не он, не батька! Да и вообще, даже близко не похож! – молодой парнишка.

– Чего надо? – переспрашиваю через дверь, не желая открывать: не столько из осторожности, сколько не желая контактировать непосредственным образом.

– Вызовите милицию, пожалуйста, – повторяет ночной визитер, – меня избили ваши соседи и выгнали из дому. Я совсем замерз, я босиком!

Ох и натерпелся я от этих бродяг! Наш двор – проходной, дом расположен так, что пол-города пройдет под нашу арку за ночь. Неподалеку дом «поп-культуры» – ночная дискотека, круглосуточный магазин – достижения цивилизации. Какому нормальному человеку, скажите на милость, ночью нужен магазин? Если милиционеру, так ему жена по-хорошему с вечера должна собирать «тормозок» на дежурство. Если же пива или сигарет, так, на мой отсталый взгляд, без них вполне можно переночевать.

Здесь особенно сложно приходится в современные праздники – дни города, дни пива, на новый год и прочие фиесты. Под аркой взрывают петарды и отправляют естественные после пива надобности, в подъезде «накрывают стол», чтобы скоротать время до ночной дискотеки, в почтовых ящиках нередко вместо газет находятся шприцы с кровавыми метками внутри. На чердаке живут бомжи, которые наблюдают в слуховое окно за пополнением мусорных контейнеров и оперативно реагируют на пришлых конкурентов.

Позже, чтобы не нарушать повествование, расскажу, как батька спас меня от серьезных осложнений, которые неминуемо должны были последовать из-за моего взрывного характера в причинно связанной с изложенной проблемой ситуации. Спас, потому что сам уже «это проходил». И о том расскажу в свой черед. Это все очень важно. В этом тоже динамика отцовского восхождения.

А сейчас стою в темной прихожей, в одних трусах и непроснувшейся головой соображаю, как достойно выйти из такой ситуации. В милицию звякнуть дело нехитрое, но, увы, по-нынешним временам малоэффективное и сомнительное.

Не провокация ли такая мне на Страстную неделю?

Проще всего обругать этого гуляку настолько убедительно, чтобы лечь в теплую постель, не опасаясь повторного звонка. В прежние времена, чтобы компенсировать себе порушенный сон, я бы, может, еще и помог бы ему спуститься с лестницы. Но разве это правильно? Ведь сейчас, на девятый день и до сорокового нужно творить милость. Строго говоря, милость нужно творить постоянно!

– Что там? – сонно и встревожено спрашивает жена.

– Да тут один раздетый помощи просит…

– Вызови ему такси, – супруга у меня человек не злой, при том при всем еще и с ходу практичный в житейском смысле. Но такси такого вряд ли возьмет, с босыми-то ногами! Может, ушел уже сам?

В дверь снова звонят.

– Вызовите милицию, пожалуйста! – бубнит тот же голос.

Я снимаю трубку с «базы», набираю 02, дожидаюсь гудка и выношу телефон на площадку. Впустить в дом такого индивидуума, простите, не в состоянии! Это выше сил цивилизованного квартиросъемщика. Даже отчасти православного.

Парень путано объясняет, что с ним произошло и куда следует подъехать дежурному наряду. Он уточняет у меня адрес, отдает трубку. Я иду в сынову комнату и делаю то малое, на что меня хватает – нахожу старые носки, отдаю пострадавшему и окончательно захлопываю за ним дверь.

Но теперь мне долго еще не уснуть. Запоздало осознаю, что не случайно произошедшее нынче. Не так часто к нам стучатся за помощью посреди ночи. Уже не принято – даже у самых замечательных соседей. На улице – да! Там и сейчас бурлит «жизнь».

И потом… я же отчетливо помню, что когда посмотрел в «глазок», на площадке стоял отец. Что это значит? Неужели я недостаточно милосердно обошелся с этим беднягой и теперь у моего родителя будут сложности ТАМ?

– Господи, упокой душу новопреставленного раба Твоего Владимира!

Еще утром я был в Питере, подымался на эскалаторе из «подземки», как вдруг перед глазами наваждением возник он же – батька! – причем не такой, каким я знал его, а старый, обросший, грязный – одутловатое лицо бомжа-пьяницы с темно-коричневым налетом страстной одержимости. Я тогда даже головой помотал, отгоняя видение. Сердце открыло:

– Таким мог стать он, если бы не сделал свой выбор.

Подумал и забыл, вышел на улицу, обогнул павильоны и стремительно пошагал по Московскому проспекту, спеша на праздничную службу – Вход Господень в Иерусалим. После Литургии мы собирались к отцу на Никольское.

Наверное, это видение было тоже не случайным. Да я вообще теперь не признаю этого слова – случайность. Другое дело, если всерьез воспринимать все то, что мелькнет в голове или перед глазами, тогда легко можно потеряться. У меня ведь такое богатое воображение!

Но парнишка этот приперся посреди ночи реально. Угрызения совести за что-то исполненное некачественно, недобросовестно, тоже были вполне осязаемы. Когда-то ведь и отец мог оказаться в аналогичной ситуации. Да что там! – оказывался в подобных ситуациях и не раз. Нет, мне теперь не уснуть!

Велик соблазн изваять родителя в граните, всегда праведного, мудрого, справедливого. Но в том-то красота и величие человеческого духа, что он из грязи, из мрака греховного вырастает. И подвижник Божий – этот тот, кто двигается к Богу, а не тот, кто безгрешен. Равноапостольный князь Владимир Красно Солнышко,  отцов Ангел-Хранитель, тоже сперва был язычником, многоженцем-блудником, и далее в том же духе. Володя Михайлов мистически тождественно провел первую половину своей жизни. Безбожная власть закатала под асфальт атеизма семена Веры, многократно укатывала это покрытие катком «науки», заботливо заделывала все трещинки на дороге, ведущей в никуда, но… недосмотрело, недобдело…

За 29 лет до смерти и за день до христианской Пасхи отец, тогдашний коммунист – уже опальный, положит такие строки в дневнике:

9 апреля 1977 года. Страстная суббота.

Как обстоят мои дела? О чем мысли? Вроде бы, ничего. Завтра Пасха! У большинства людей торжественный день. Раньше я торжество подкреплял вином. Точнее, вино определяло, что сегодня торжество. Как будет, если я вообще кончу пить вино? Природа, говорят, не терпит пустоты. Что заменит в моих привычках вино? Хорошее или плохое?

Нет, здесь нужна умная, целенаправленная работа. Ибо борьба с алкоголизмом завтра станет важнейшей проблемой воспитательной политики. Алкоголизм – беда, массовый алкоголизм – ужас! Хорошо бы не оказаться пророком. Но впереди еще не одна вспышка этой болезни, потому что люди теряют идеалы и подменяют их суррогатом. Поверить же в них проще в опьянении, тогда все годится. Все отлично и хорошо, кроме чести, верности, приличий и обязательств. Долой мораль! – лозунг, к которому неизбежно приходят люди в состоянии опьянения. Конечно, каждый человек отрицает только отдельные моральные требования. Но отрицает большее или меньшее количество этих требований – каждый!

Завтра начинается Святая неделя. Старики мои успехи в жизни часто связывали именно с тем, что я в 1939 родился на такой неделе. Прошло 38 лет и вновь повторилось это совпадение. Долго пришлось ждать – 38 лет. Посмотрим, что принесет эта Святая неделя и мой день рождения.

Как бы ни было, хочется верить в эту примету. Хочется верить в лучшее.

Эта запись – определяющая. Здесь вся его жизнь – мистическая схема, если хотите! Отец станет православным трезвенником еще не скоро, через десять лет. Но главные выводы сделаны. Цель – определена. Сомнения? Они, конечно, остались! На них уйдут эти десять лет. Отец еще будет пытаться реализовать себя в литературе, он окончательно оставит немилую сердцу стезю «технаря», будут блуждания, поиски, сомнения в правильности избранного пути.

Вера и Надежда – два слова, самые повторяющиеся в его записях. Нашу с братом Юрой маму, свою первую жену он оставит в поисках самого себя. Желание уехать, убежать от безперспективного в своей безсмысленности бытия постоянно сопровождает Владимира Михайлова.

Его последующих жен будут звать – Надежда и Вера.

Одну из дочерей назовут Любовью. Другую – Марией.

И это не погоня за символическими красивостями, это надсознательное. Это то, что открывается в относительной полноте уже потом; когда жизнь земная завершена и может быть подвергнута осмыслению и анализу, как нечто завершенное. У кого-то хорошее, у кого-то не очень, но завершенное. Судить, безусловно, будет Господь, но рассуждать с целью личного использования – наше с вами право, право здравомыслия.

Жить рядом с живым человеком, научиться любить, терпеть, прощать – суровая задача и для посвященного. Апостол Павел не просто так сказал в первом Послании к Коринфянам: «…таковые будут иметь скорби по плоти; а мне вас жаль». А безбожное стремление человеческое получать любовь персональную и безмездную заведомо обречено на неудачу. Отец признается мне через тридцать лет:

– Неужели ты думаешь, что знай я тогда о Православии, мог бы уйти от вашей матери? Сколько ошибок совершено! Но я же ведь не знал, пойми!

Надежда, мать моих двух сводных сестренок, умрет от рака. Умрет уже православным человеком.

Из дневников отца

03.05.1996

Вновь печальная информация: Надежда умерла 20 декабря 1995 года после более чем годовой болезни – рак, как у ее сестры Веры, как у их матери Ольги. Более года Надежда лежала в постели – отказал позвоночник. Жила вопреки предсказаниям врачей. Как я понимаю,  речь идет о Божьей милости, чтобы человек покаялся и приготовился к отходу в мир иной. Надежду посещали священники: отец Владимир из церкви Воскресения Христова, отец Артемий из Андреевского собора (врач по профессии), отец Александр (Захаров) из церкви Богоявления и вновь отец Артемий, который при отпевании сказал, что неплохо она подготовилась к смерти.

Девочки хорошо потрудились возле больной матери. Именно они ее обслуживали, Люба делала уколы и т.п. Слава Богу за эту милость, что последний год жизни матери не был омрачен детьми.

Я рад за отца, что он перед самой смертью весьма солидную для него и, в общем-то нужную для решения множества других проблем сумму денег, издержал на обустройство могилки Надежды Николаевны.

Он – успел. Успел и здесь. Так смерть превращается в УСПЕНИЕ.

Не успел закончить обустройство Храма в Высоком Острове, на малой родине.

Но разве возможно закончить обустройство ХРАМА?

Когда у меня возникали сложности с этой церковью, которую, как порой казалось, «навязал» мне родитель, я, невольно искушаясь, плакался ему, ругался, говорил, что это невозможно – проживая и работая в другом городе, заниматься таким делом. А он меня успокаивал.

– Сынок! Это дело не одного года, даже не десяти лет. Делай хоть что-нибудь!

Делай, хоть что-нибудь!

Делай! Приноси плоды, достойные покаяния!

Отец однажды сказал мне, что Христос, уже будучи распят на кресте, до последнего момента ожидал Иуду с покаянием.

– Как же так, – недоумевал я, – у Бога нет времени, Иуда по замыслу Божию должен был исполнить предначертанное, дабы Распятый искупил своей физической смертью наши грехи.… У Бога нет времени, Он знает все наперед. А тут – некое состояние неопределенности – придет, не придет Иуда с раскаянием?

Отец смотрел на меня со своей улыбкой и ничего не говорил.

Когда мы ездили в паломническую поездку в Екатеринбург – на Царские дни, то в одном из монашеских поселений, уже не помню точно в каком, нам рассказали предание, что некий старец пророчествовал, что когда царевич Алексей искупается в местном Святом источнике, получит излечение от своей гемофилии.

Я опять ничего не понял. Какой же он пророк, этот старец, если не знал, что станет с царской семьей! Сказал отцу.

Он ответил мне примерно следующим образом:

– Будущее имеет варианты. В этом случае слово «когда» следует понимать, как «если». Если Алексей Романов искупается в Святом источнике, он получит исцеление. Если русский народ покается, он спасется – революция вовсе не была неизбежна. Если Иуда покается, помнишь? – он будет прощен.

…Ночь. Горят свечи, поставленные крестом. Передо мной гроб, в нем мой отец. Неподвижное лицо, иконка Спасителя на груди.

Я ли это? Я ли читаю Псалтирь, произношу частью загадочные старословянские слова? Я читал подростком гоголевского «Вия», как страшную сказку из далекого невежественного прошлого дикой страны! Мог ли думать, что открою эту Книгу сам – «высоко образованный» интеллигент?

Нет ничего страшного или противоестественного в чтении Псалтири над родным человеком. Когда меня сменяет в чтении сестра, я, влекомый глубоким чувством, подхожу ко гробу, берусь за его край, всматриваюсь в застывшее лицо дорогого человека, цены которого не предполагал.

Господи, да Ты кусок от меня отрезал!

Батька! Не на кого теперь переложить сомнения, ответственность, страхи. Я и не подозревал, какая это ноша – быть старшим. И ТОЛЬКО ТЕПЕРЬ НАЧИНАЮ ПОНИМАТЬ, КАКОВО ТЕБЕ БЫЛО В ЭТОМ КАЧЕСТВЕ! Каково, когда мы, безпечные сродники, не иностранцы, а близкие люди, свысока, посмеиваясь, безпрестанно обсуждали качества человека, много нас превосходящего, и прежде всего – по широте души!

Такой умный Вовка мужик, в Кремле бы сидеть ему, экая голова, да не тому досталась!

В нашей современной жизни мало кто хочет подчиняться, признавать верховство: родовое и духовное… но когда тяжко – как важно знать! – есть человек, который погладит по голове и успокоит. И ты к нему, пожалуй и не пойдешь, лишний раз, за утешением-то – гордый  и глупый, но главное в сознании, что он есть.

Брат Юрий примерно то и скажет, когда его спросят на радио – кем был для вас отец?

– Кем? Я об этом прежде не думал. Просто папой. Пока он был жив, я был – сын.

Да, тогда мы были все еще дети, хоть нам и за сорок, и у нас тоже есть дети. Настало время самим быть старшими.

– Рота, слушай мою команду! Вперед!

И кто там должен знать, что у тебя с поджилками творится! Главное, чтоб голосок не дрожал. А то ведь не подымутся из окопа…

Не так задолго до смерти отец сказал:

– Спасибо, что ты мне спину прикрыл!

И он ведь знал, что я, даже прикрывая спину, не раз подумывал о том, как бы ненадолго отлучиться с этого поста. А иногда и смывался. И в это время, как знать, может статься, что бывший спортсмен Володя Михайлов пропускал  очередной удар в жизненно важные места.

Три инфаркта! Батька, сколько рубцов персонально моих?

С этих пор, как ушел отец, все чаще делается жутко от мысли – а вдруг и теперь, ничему не научившись, по прежнему оцениваешь близких людей по каким-то собственным ложным ощущениям; не по тому, что они в виду имели, а по тому, что сам имеешь в виду и что в действительности является отражением черной части твоей души. Я ведь сильно на него искушался, на родителя. Тоже был из тех, которые не прочь подправить, подрихтовать, дескать – со стороны виднее! Так уж многие устроились, что повстречав незаурядную личность, тешатся мыслишкой: «Велик сей человек! Но я-то знаю – не тому голова досталась!»

Представляете, как здорово – пигмею приподняться над великаном. Особенно, милое дело, подловить его на слабости. То, что звери не прощают промашек вожакам, общеизвестно. Но мы, люди, здесь более жестоки неприметным для себя образом. И уж если улучим момент, то разорвем! Разорвем в клочья душу живую.

У отца было столько доброжелателей, сколько хватило бы, наверное, на целый дом Ветерана. В социальные приюты доброжелатели ходят редко. Но к отцу и ходили, и звонили, и писали. Они хотели поправить отца в его отношении к ИНН,  воспитанию детей и чтобы он прилично выглядел, выступал на радио немножко реже и чуть на другие темы, а еще –  неплохо бы навести дома порядок.

Один такой суслик не рекомендовал отцу поздно смотреть телевизор, потому что этому суслику утром на службу.

Совсем незадолго до отцовой кончины, задушив суслика, написал я такие строки:

…Перед сном, уже в постели, вдруг почувствовал… – душа моя, как отдельное что-то – тоскует и бьется во мне, будто стремясь вырваться на волю. Я лежал, чуть дыша, напуганный и умиленный. Потом неловко мыслями съехал на «житейское попечение»  и все! – душа притихла.

Теперь и не знаю, было то со мной на самом деле или придумал. Но невольно, иногда, позову-прислушаюсь:  «Ты здесь, душа?» Порой ведь такое унылое состояние безчувствия найдет – может она впрямь ухитрилась выскочить и улететь?. И зову, зову ее – душе моя, вернись в свою грешную обитель! И ведь отзовется, трепыхнется где-то за пазушкой, птичка моя!

Человеки последних времен – бедные мы, несчастные! Чувствуем,  кто способен еще чувствовать – нету сил! Нет сил любить, прощать, нет смирения, невмочно склонить голову перед самыми близкими.

Я-то думал, что мое возвращение «блудного сына» – состоялось! Состоялось,  когда пришел в церковную ограду. Но ведь и после, считая себя православным человеком, я вновь и вновь обижал своего родителя, «уходил» от него в страну далече  из-за надуманной обиды; дулся, кололся, капризничал. И настоящее мое возвращение состоится лишь тогда, когда я  по-настоящему покаянно склоню голову перед ним – своим батьком, как малым, но тождественным воплощением Отца Небесного и впрямь о-сознанно покаюсь: « Я согрешил перед тобою и больше недостоин, называться твоим сыном! Прости меня!»

Я написал эти строчки чистосердечно, желая при случае извиниться за очередную выходку, но так и не успел в этой жизни. Тяжело сознавать, но в любом случае говорить: «Поздно спохватился! Раньше надо было думать!» – не стану.

Не, ребята! – эти разговоры для тех, кто рай признает только здесь, на земле. Мои сегодняшние излияния тоже имеют глубокий смысл. Спаситель, по доброте своей неизреченной, ожидал раскаяние Иуды. А тот взял да и повесился!  Не, это не по нашенски, не по-православному! Рыбак Симон, называемый Петром трижды отрекся от Христа, затем раскаялся и стал Апостолом.

В трудное время отец приходил и приходит ко мне. Сейчас, после его кончины, я грешным делом иногда возжелаю более явного посещения – вразумляющего сна или личного общения. Но это по грехам, по слабости.

Все книги в его библиотеке, многие в моей – из числа подаренных им, содержат на обложках, на титульных листах пометки о месте и времени приобретения и, почти всегда комментарии о впечатлениях по результатам прочтения. Собственно говоря, помимо его сорока с лишком общих тетрадок, в которых он фиксировал свою жизнь и мысли по поводу ее осмысления,  к открывающим его личность записям можно причислить краткие, но чрезвычайно емкие по содержанию отцовские озарения, а также и даже мысли самих авторов тех книг, которые были отмечены отцовским карандашом в знак сочувствия, признания за собственные, тем более, что на полях он нередко помечал нечто, вроде: «Ах, как здорово!» или «Это следует обдумать».

В этом смысле моей земной жизни с гарантией не хватит, чтобы познать отца полностью УМОМ. Душой – более выполнимо. 

Мне упала в руки «Проповедь через позор» священника Дмитрия Дудко, когда я безцельно  и уныло водил глазами по книжным переплетам;  открыл ее без особого энтузиазма, потому что уже пытался прочесть прежде, но книга тогда еще не произвела на меня впечатления.

На заглавном листе отцом начертано:

9 мая 2000 года

Спаси Господи!

Дорогие отцы помогают мне незримо в трудах на ниве трезвения.

Как трудно, как больно звать людей к личному покаянию в трудах и молитвах, особенно, если понимаешь свое ничтожество; более того – абсолютную несостоятельность в решении задач, которые попросту неразрешимы людьми, в основе несущими греховность.

Но звать-то надо, надо нести послушание! И отцы наши дают примеры дерзновения во Христе Иисусе.

Жив Господь!

Что для меня эта запись, бывшая, можно сказать, до поры выполнена невидимыми чернилами? Невидимыми для меня. Чтобы ее увидеть, понять и принять, необходимо оказаться в том состоянии, в котором я пребывал на момент ее обретения; будучи сам напоен уксусом от неближних, но близких, повторял евангельское: «Боже, на кого Ты меня оставил!»

Для того и открыты нам в Новом Завете человеческие проявления Спасителя, чтобы не показалось невозможным хоть в какой-нибудь степени двигаться за Ним.

Настало время, семя проклюнулось; я понял – Володя Михайлов тоже сильно страдал от (кажущейся!) неспособности помочь людям, особенно родным. От сознания собственной немощи.

Но разве он не помог?

В частности – мне.

В частности – именно сейчас.

– Не унывай, сынок! Мы это уже проходили! Я не имею возможности непосредственно с тобой переговорить, но ты же все понял! Три к носу, сынок!

– Какие дружные всходы дали посевы твоего отца! – сказал в беседе редактор «Православного радио Санкт-Петербурга» Владимир Уваров, имея в виду множество людей, открывших для себя с его помощью радость добротоделания, радость жизни во Христе Иисусе.

Какие дружные всходы дали посевы моего отца! – задумался я, имея в виду все новые и новые открытия в моей отдельно взятой душе.

Братья и сестры! Какие дружные всходы дают посевы Отца нашего Небесного!

Посмотрите, как здорово получается! Он дает нам Духа Святаго, мы в свою очередь сами обретаем способность «сеять разумное, доброе, вечное».

Опять банальность с точки зрения богослова!

А если с точки зрения мытаря, которому Господь по милости Своей неизреченной открывает путь к деятельному спасению?

Раз уж заговорили об отце Дмитрии (Дудко) и его замечательной книге, то позвольте привести оттуда  выдержку, тем паче, что она подчеркнута моим родителем.

– Я наблюдал, как впервые побывав на беседе, многие меняли жизнь.

– И до сих пор ходят?

– Нет, потом отходят от меня, но не это главное! Главное – посеять!

На полях отцовская приписка: «Вот такой вариант!»

Да ведь это же и твой вариант, Владимир Алексеевич!

Гляжу на карту Новгородской области: на ней отдельные наименования населенных пунктов снабжены дополнениями в скобках. Например, Михновичи (нежил.). Это означает, что была прежде такая деревня Михновичи, но теперь она нежилая. Если лететь над этими (нежил.) на вертолете, что лично мне довелось исполнить неоднократно по службе, в составе комиссии совершая облеты нефтяной трубы БТС, то глазу открывается идиллическая картинка – две-три коробочки крестьянских изобок,  будто художником вписанных в буйство природы. Если летишь не в первый раз и уже  способен видеть детали ландшафта, то, пожалуй, может смутить какая-то размытость контуров дорог, ведущих к домикам, заросшие бурьяном огороды,  какое бы ни было отсутствие человеческой жизни внизу.

При хорошей погоде видимость  сверху составляет несколько десятков километров вокруг. Не в глухой тайге, а на родимой Новгородчине, в северо-западном центре России двадцать первого века что-то как-то незаметно сделалось в смысле крестьянской деятельности. Темные кроны перезрелых сосен и елей в девственных глубинах лесных массивов и, где коричневатые, а где подернувшиеся нежной зеленью, проплешины лесозаготовок – это уже вдоль дорог, где хвойный лес, да березовый баланс сподручно и прибыльно можно завалить и вытащить. Под бортом винтокрылой машины тридцатиметровой ширины рваный рубец на теле земли; протянулся четко с востока на запад , к потребителю – трасса Балтийской трубопроводной нефтяной системы.

Прадед мой – Ефим Михайлович Еграшов «подарил» свой дом сельсовету, а детям своим наказал поменять место жительства и фамилию. С тех пор мы уже Михайловы.

В документах Окуловского райисполкома по лишению граждан избирательных прав имеется дело Еграшова Ефима, проживающего в дер. Михновичи, Заручьевского сельсовета, Окуловского р-на, датированное 1930-31 гг.

Впервые Еграшов Ефим был лишен избирательных прав в 1926 году "за лоточную торговлю". Неоднократные обращения в различные инстанции, в президиум Боровичского окрисполкома, Торбинского райисполкома в 1930 году с просьбой о восстановлении в избирательных правах не были удовлетворены. В выписке из протокола № 20 от 3-4 августа 1931 года записано: "Еграшова Е. лишить избирательных прав в силу "а" и "б" ст. 14 Инструкции Всесоюзного Центрального Исполнительного Комитета".

В деле имеется характеристика на кулацкое хозяйство Еграшова Ефима, дер. Михновичи: "...В 1922 году открыл... мелочную лавчонку в своем доме, где имел продукты, мануфактуру, сахар, чай... Таким образом торговля длилась до 1929 года, а патента не было совершенно. А потому, на основании этого группа бедноты сельского актива от 17-ого марта и расширенного пленума сельсовета от 18 марта Еграшов и его жена Ефросинья, 64 лет, лишены избирательных прав, а поэтому им было дано твердое задание по весеннему севу, которое он не выполнил, и сейчас находится под стражей в Окуловке, а семья его – жена живет в деревне Михновичи, а сын Алексей неизвестно где находится".

Сведения из архивного отдела Государственного архива Новгородской области.

P.S. Что касается сына Алексея, то он тогда скрывался на эстонском хуторе, на озере Вялое. Это он теперь неизвестно где находится, хотя надеюсь и верю, что отец его вымолил у Господа. Он был уверен, что вымолил. Возможно ему и здесь что-то было открыто.

19 августа 2004 года. Преображение Господне, Яблочный Спас.

Мы с отцом пеше (а иначе не получится) добираемся из Высокого Острова в Михновичи – Еграшовскую вотчину.

Плутали-то мы плутали, да и не только в лесу, но больше на вырубах – безчисленных просеках, густо заросших малинником, с которого, походя,  утешились сладкой ягодой. Лишь прочитав 90-ый псалом, вышли на едва различимую в кустах и молодом березняке колею – не автомобильную, а еще ту – тележную; по ней на поле непаханое-неторенное, покажи которое крестьянину тогдашнему еще – подивился бы безхозяйности; а по полюшку заброшенному, обливаясь потом, приблизились к БЕС-перспективной деревне – Михновичам (нежил.).

Картина прекрасная и вместе с тем страшная открылась нам.

Тишина. Солнце, еще жаркое, поднимает ароматы из разнотравья к небу для Ангелов Божиих, наверное – здесь ведь уже давно пустынно. Ветви яблонь буквально ломятся от плодов. Мы перешли ручей, поднялись в гору, путаясь травой, которая и здесь выше головы. Наверху, на горе под одиноким телеграфным столбом «зеленка» большущим пятном вытоптана, какие-то перья валяются.

– Медвежья лежка, – сказал отец. В его голосе одновременно и радость Тарзана, возвратившегося к себе в джунгли  и горечь неизбывная. Что же мы натворили – по деревенским улицам медведи бродят!

Да, во всех этих (нежил.) раньше мычали коровы, бякали бараны и овцы, звенели детские голоса. Нежил. – другое имя нашего предательства.

Так чего, вешаться теперь что ли?! Ни в коем разе!

Принесите плоды, достойные покаяния! Так заповедано нам Святыми отцами.

– Принесите плоды, достойные покаяния! – многократно повторял отец в беседах – на радио, в залах и в общении с собственными детьми.

Почему-то сейчас его сильно интересовал колодец, с которого прежде брала воду вся деревня. Он долго и безрезультатно лазил в зарослях травы и кустарника; я, измученный длительным переходом и на правах младшего, ни за что не ответственного, тащился следом, про себя уже бурча и втихомолку опасаясь медведей и змей.

Колодец мы так и не нашли.

– НЕ ПУСКАЕТ, – сказал отец, – ПОКА НЕ ПУСКАЕТ. Ничего, сынок, Бог даст, найдем в следующий раз.

Больше мы с ним в Михновичи вместе не пойдем. Но теперь я, памятуя, что отец был заметно огорчен неудачей, считаю своим долгом, совершить повторную вылазку к родовым местам и отыскать его – источник воды живой. Хорошо бы с братом.

Я о том сроднику заикнулся:

– Виктор, а мы вот, может, когда с Юрой в Михновичи подадимся!

– Ой, не советую, – покачал головой вдругорядь один потомок Еграшей, живущий, кстати, и теперь в окуловских краях, сбежавший-вернувшийся на малую родину из Питера от водки и карьеры, – заплутаешь на вырубах, дооолго не выберешься!

– Впрочем, – после паузы, –… ты меня попроси. Я… может… и схожу с тобой.

Еграши, Еграши! Наша малая родина не отпустит нас, если мы еще на-род, даже если мы – у-роды, лишь бы не вы-родки!

Боже, какой я был прежде глупый, что томился и скучал, оказавшись хоть чуть надолго в уездной глуши! Я и теперь томлюсь, но уже от невозможности объяснить – сыну своему  очарование «глубинки».

Поле, русское поле,

Светит луна или падает снег,

Счастьем и болью,

Связан с тобою,

Нет, не забыть тебя сердцу вовек.

Иногда размышляю – какие шансы развиться в личность у моего отроча, не прошедшего в силу разных причин той детской вольницы, которую помню навек. У него были, конечно, весна и лето, лес и река. Так ведь в настолько куцем варианте, что мне жаль его – одинокого (по грехам моим) отпрыска, коротающего быстротечное время в своей комнате посредством нынешней «бум-бум-музыки» и компьютера. Но, вот слышу умиленно, что после современных ритмов он заводит «Прощание славянки», затем доносится лиричный проигрыш и нежный тенор задумчиво выговаривает: «Эх, дороги, пыль да туман, холода, тревоги, да степной бурьян…», а мой «тинейджер»… он подпевает!

Что и откуда-то знает он про мое поле?!

– Хочешь того или нет, – говорил отец, – но ты мой сын. А сын наследует отца!

Я иногда в повороте головы Витальки чую, что он – Еграш. Точнее объяснить не смогу. Да и нужно ли?

Жизнь меняется в своих внешних проявлениях, а суть остается прежней, – это тоже цитата от Михайлова-отца. А значит, не стоит отчаиваться!

09 августа 2006 года

Я, поворочавшись, наконец пристроился на жестко ухабистой постели, укрытый старым, до потери цвета вытертым полушерстяным одеялом, в «домике дьячка», в отцовой «келье». Определение «келья» взято в кавычки, да может и напрасно – не быв в полном смысле слова монахом, отец нес послушания и обеты, равные монашеским; комфорт, уверяю вас, здесь еще тот! «Домик дьячка» – название точно уже условное; он был им много-много лет тому назад, до Великой Октябрьской революции, после чего менял свое функциональное назначение – здесь располагался сельский совет, а в последнее время Заручевская библиотека; дом большущий, двухэтажный и тогда добротный, а в наше время он сильно обветшал и покосился.

Кавычки можно было бы снять, если бы в храме Смоленской Богородицы регулярно проводились богослужения, а в доме действительно жил дьякон со своим семейством.

Раньше в двух храмах этого села: деревянном – Николушки Чудотворца и каменном – Смоленской иконы Богородицы служили 5 священников. В 1927 году регулярные богослужения были прекращены, а в 1935 с попами на селе покончено вовсе. В декабре 1937 года расстреляли пастыря доброго – протоиерея Николая (Озерова).

Нынче, в эпоху свободного вероисповедания, дьякон – немыслимая по штату роскошь для исчезающей деревни, где осталось в живых 32 человека, из которых более половины проходят ускоренную подготовку для отправки на тот свет, точнее за его пределы – ведь они пьют горькую. Впрочем, может быть Господь решит иначе, пьют-то люди от отчаяния и по чужому наущению. Ох, и настрадались они, доложу я вам!

Завтра в Высоком Острове – восточном конце некогда крупного села Заручевья престольный праздник. Приедет из Угловки отец Игорь, отслужит единственную в церковном году Божественную Литургию.

Как могли, мы готовились к этому дню – выполнили кой-какие посильные строительные работы, направленные не столько на восстановление церкви, сколько на ее сохранение – лишь бы не рухнули стены, чтобы уберечь то, что осталось; навели внутри какой ни то порядок.

Каждый год Литургия служится здесь, КАК В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ.

Каждый год Литургия служится здесь, КАК НАЧАЛО возрождения храма и деревни, приходской жизни.

Здесь нет никакого противоречия.

КАК В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ: потому что мало нас, потому что слишком часто умирают люди, несмотря на то, что их совсем мало – вроде и умирать-то уже толком некому.

Вот и отец ушел, а с ним опять ослабла надежда. Укрепи, Господи!

Слишком зависимы мы от внешнего мира – не дадут автобус, значит не приедут угловские и окуловские православные; служить станет почти не для кого. Если выпадет Престол на воскресный день – не приедет батюшка, ему и так две обедни служить приходится, да в разных еще местах.

КАК НАЧАЛО – потому что дальше ехать некуда, в прямом и переносном смысле. Из Высокого Острова заросшие лесом дороги ведут только на выруба, живых деревень там уже нету.

И сказал сию притчу: некто имел в винограднике своем посаженную смоковницу, и пришел искать плода на ней, и не нашел;  и сказал виноградарю: вот, я третий год прихожу искать плода на этой смоковнице и не нахожу; сруби ее: на что она и землю занимает?  Но он сказал ему в ответ: господин! оставь ее и на этот год, пока я окопаю ее и обложу навозом, -  не принесет ли плода; если же нет, то в следующий год срубишь ее. (Лк, 13,6,7,8,9)

Деревня Высокий Остров – это символ. Это образ сегодняшней Руси. Это ВЕСЬ – место, где люди, опустившись в своем духовном состоянии, не имеют права, да и сами уже не желают существовать далее, но «не стоит село без праведника» – в покосившемся домишке доживает свой век и не может умереть без Воли Божьей бабушка Женя.

И уже второй год на возстановлении церкви с нами трудятся мальчишки – четырехлетний Тихон, шестилетний Фаня – Феофан, десятилетний Феодор.

Мы – это несколько заезжих горожан «из интеллигенции».

На нас косо смотрят местные жители, потому что не понимают – для чего мы здесь и в глубине души злятся на людей, которые делают то, что вообще-то должны делать они сами.

Пожалуй, они не прочь поверить в наши лучшие намерения, но над их жизнями так надругались представители нашего же – «образованного» сословия, что они предпочитают  при случае обдурить городских жуликов – вытянуть из нас что-то в обмен на обещание когда-нибудь помочь на храме.

Некоторые, впрочем, помогают. Сегодня Федор – бывший десантник, потерявший питерскую прописку и вернувшийся в село к матери, чтобы пропивать ее пенсию; местный авторитет, пришел и предложил: «Давай помогу, пока не совсем пьяный!»

Я лежу лицом к стене. Она обита картонками от пищевых коробок, завезенных «с Большой земли» автолавкой. Картон прикреплен к стене множеством гвоздиков, пробитых через кусочки кожи.

Каждый из этих гвоздиков вбит моим отцом. Каждый из них – память о нем; и мне не уснуть, пока все не сосчитаю.

Старый дом по ночам полон звуков – даже при безветренной погоде. В деревянных углах громко, как из патефонной трубы, шуршат-скребутся и жуки, и мыши; покосившаяся крыша издает вообще оригинальные шумы.

Я не их, а погрешить унынием боялся, когда остался здесь один на ночлег. Опасался, что на мое одиночество наложится отцовская «незавершенка», утверждая крах дела, в которое он верил и которому служил. И вовсе ни  причем здесь старое кладбище, расположенное через дорогу напротив, оно для меня теперь источник не опасности, а утешения.

Но пока тоски нет. Мысли – это да, это серьезно! Они переполняют меня, они настолько овладевают мною, что я всерьез опасаюсь – по силам ли они моей бедной головушке? Сколько ею передумано, переосмыслено! Как все способно перевернуться внутри по молитвам близких людей!

Несколько лет назад мы наспех приехали сюда вместе с братом, уступив отцовским просьбам. Он водил нас на кладбище – к обретенной лишь недавно дедовой могиле, заставлял креститься на ней и повторять какие-то странные слова; показывал воссоздаваемый храм, где пришлось лезть за ним на самую верхотуру, чтобы посмотреть вблизи недавно установленный куполок с крестом, парящий над голубыми далями – вроде, действительно, живописными – так ведь красоту в багажник не положишь!

Тогда мы откровенно скучали, ожидая подходящего момента, когда можно будет прыгнуть в машину и умчаться с этой гибнущей глуши назад в свой город, оживленный новыми возможностями перестройки.

Я вернулся в «гибнущую глушь» по доброй воле, потому что понял, что подлинная жизнь начинается отсюда. Я один в чужом, старом доме –  Еграшонок, отставной козы барабанщик в армии Трясогузки. Теперь отец оставил меня, умчался, честно отработав свой выход.

Как же тебе было тяжко, отец! Насколько тяжко, если мне так нелегко, а ведь я иду за тобою след в след, по уже проторенной тропке.

Пришла-таки, зеленая!

– Эй! Слушай, папаня, это же все нереально! И кому нужно? Ведь завтра на службе не будет почти никого из местных. Кому?!!

– Тебе!

– Делай хоть что-нибудь, сынок! И три к носу! Чем ты рискуешь, собственно говоря? Тем, что без тебя где-то что-то потребят?

Я осторожно, щадя бока, переворачиваюсь на лежанке. А, впрямь! – чем я рискую? Тут я хоть себя маленько уважаю.

– Ладно, Владимир Алексеевич, прорвемся! Уговорил!

– Ибо, хочешь, не хочешь, а помирать-то все равно придется! –  звучит в ночном эфире ироничный голос отца, завершающего беседу «О смысле жизни», – Братья и сестры, я закончил объявленную тему, телефон прямого эфира  – триста восемьдесят семь ноль четыре одиннадцать... Милости просим, звоните, задавайте вопросы…

За окном светлеет, в верхушках старых берез на кладбище проснулся ветерок. Интересно, спал я или нет сегодняшней ночью?

Тоже август,  но 1962 года

После окончания сельхозинститута отца, маму и годовалого Юрку распределяют в поселок Новосельский Старорусского района Новгородской области.

Эх, авторемонтники!

 Молодцы работники,

Старому металлу молодость даем,

Режем-точим-варим,

Жизнь машинам дарим,

И работе этой сердце отдаем!

Эту песню сложил отец. Он пел ее со сцен Домов Культуры в разных районах, куда они ездили с заводской самодеятельностью. Отец и мама действительно отдавали сердца работе. До поры работа была смыслом жизни отца и ему доставало такого смысла. Но мистически полная формула «церковь – семья – работа» была трагически сокращена и перевернута. Получилось «работа – семья», причем дефис стал знаком минус. Отец вроде бы и не хотел исключать семью, но «горел» на работе. А работа минус семья, да без церкви… – неважнецкий результат получается! Вопрос времени.

Короче, когда отец стал директором завода, сменив на этом посту оплакиваемого всеми посельчанами внезапно умершего Петра Ивановича, то развил бурную деятельность – и на производстве, и в общественных начинаниях, уже в качестве человека, облеченного властными полномочиями. Дела совершались и в самом деле великие – был построен стадион, стрельбище, на всю область гремела заводская самодеятельность – если какое событие, то весь поселок садился в специально заказанные автобусы и ехал «болеть за своих» – неважно, хоккей это или смотр песни и пляски.

Казалось бы – чего плохого в тех трудах и достижениях? И почему все это рухнуло в одночасье?

– Без Бога все прахом пойдет! – часто повторял отец, прозрев.

В газете «Новгородские ведомости» послеперестроечных времен была заметка об этом поселке. Неглупый автор правдиво изложил современное положение: на авторемонтном заводе – градообразующем предприятии (как принято выражаться о производствах, обеспечивающих работой и доходами основную массу населения) жизнь ныне чуть теплится. Рабочие, брошенные руководством на произвол судьбы, пьют жидкость для разжигания каминов, изготовленную в славном Питере, на Кировском заводе. Раньше там делали танки и «Кировцы», а здесь – в поселке Новосельском, на заводе, не было отбоя от заказов по ремонту автомобильной и сельскохозяйственной техники.

Не так давно посетил я проездом родной поселок Новосельский, упросив своих спутников свернуть с трассы к директорскому, нашему когда-то, дому. Там, на лавочке под сенью зеленых древ уютно устроились двое мужичков с понятным намерением «уговорить» бутылочку, поскольку жизнь не задалась, а деньги откуда-то нашлись.

Они подозрительно уставились на нездешнего интеллигента с фотоаппаратом на груди и влажными от эмоций глазами. Узнав, кто я такой, только что обниматься не полезли:

– Владимир Алексеича сынок! Да нас твой батька самбе обучал!

Самба – то не танец, а вид борьбы – самозащита без оружия, самбо.

Самбистами они, вижу, не задержались. Зато носы изрядно красные, с прожилками.  Все верно в газете – завод «лежит на боку», женки кормят семью с огорода и родительской пенсии, а мужики… мужики недоумевают – кто виноват и что делать? Пьют. Все на ту же родительскую «пензию» и с огорода. На скамеечке, на газетинке хлеб, редиска и жестянка давным-давно мною позабытого на вкус «Частика в томатном соусе», неаккуратно вскрытая подручным инструментом.

– Андрюха, выпей с рабочими!

– А как дружок мой, Мишка Рыбин?

– Мишка-то? О, недавно новую «девятку» купил! В порядке!

Наверное, у Мишки ларек.

Мы выезжаем на дорогу, ведущую в сторону райцентра Холма. Я еще прошу ненадолго тормознуться перед мостом через Порусью – реку моего детства.

Смотрю сверху – как сильно она обмелела! А вон старые деревянные сваи торчат из воды – на них мы расставляли снарядные гильзы, найденные в лесу и расстреливали их камнями. Рядом остатки небольшого омута, в котором чуть не утоп – меня вытащили брательник Юрка и Колька Пугачев, его приятель. В его темную воду сейчас забросил удочку какой-то незнакомый мужик.

А вот раньше я всех знал на поселке! И меня все знали, директорского сынка. Я был уверен тогда, что меня все любят и все мне рады. Вот ведь детский идеализм! Припоминаю, что в первые школьные годы часто грезил, как приеду в Новосельский большим начальником, на красивой машине и как все мне будут рады – и тетя Валя Блинова, и семейство Тюниных, и все-все слесаря с папиного завода.

Они выйдут как раз сюда, к мосту – с оркестром – у нас ведь был свой заводской оркестр, а после все по очереди будут приглашать меня к себе домой, чтобы попить чаю с конфетами. С «барбарисками», о желейных я в те времена и не мечтал.

Почти сбылось! Андрюха, выпей с рабочими! Ох, уж эта проза бытия!

А вдруг они меня, правда, все тогда любили? За что меня было не любить – я был очень миленький, я-то их всех любил! Бывало, с утра начну обход поселка, босыми ногами шлеп-шлеп по дорожной пыли – из каждого окна меня кличут: «Дюхон, как дела? Заходи в гости!» Сладко вспоминается детство – время уверенности в хорошем, в том, что тебя любят, отчего мир сказочно прекрасен.

Я сажусь в «тридцать первую» «Волгу». Для девяностых годов и поселка Новосельский это достаточно «круто». На приличествующем расстоянии уважительно, но, увы! – без оркестра, застыли закончившие с посиделками «самбисты». Они жаждут доступного их уровню чуда – вдруг у «большого человека» для них «что-нибудь» имеется.

Простите, мужики! Это не ко мне.

Как же вам помочь, мужики?

Отец построил здесь когда-то новый завод, но в поселке и тогда не было, и теперь нет церкви. Ему удалось всколыхнуть поселковое житье своей энергией, но толку-то!

Без Бога все прахом пойдет!

А ведь отцу «самбо» тоже боком вышло. Было дело в Боровичах. В городе, где жила Мария – будущая игумения Таисия. «Аз есмь с вами…» А меня отец шибко выручил, уберег от нехороших последствий, поднаучившись уже немного сам себя сдерживать. Я о том случае выше вскользь уже помянул, а теперь расскажу подробнее.

Приехал он ко мне в Новгород, в гости. Спустились мы в магазин, купили покушать и возвращаемся, заходим в парадное. Парадное – это слово из Питера и прежних времен. В моей хрущобе – это подъезд, который изрядно, гм, «уделан» «добрыми людьми», если использовать лексику булгаковского лже-христа. Как раз навстречу нам и попались два таких «добрых» человека, на ходу застегивающих пуговицы. Они шли, слегка покачиваясь, в хорошем по случаю оправки настроении.

Мы столкнулись на тесном крыльце – они оттуда, а мы навстречу. Один, поскромнее, быстренько соскочил, а другой… вступил в дискуссию.

– Чем ты недоволен? – спрашивает с ухмылкой, видя выражение моего лица.

Отец мне говорил, что в минуты сильного гнева он сам себя боялся – правая рука, по его выражению, «наливалась свинцом», а Гадаринский бесноватый, известно! – рвал цепи, будто нитки.

Я, может и не так силен, как родитель, и кулаки у меня, можно сказать, изящные, но в особых случаях тоже «не подарок». Тем более, что осквернитель моего «парадного» безпечно стоял на краешке бетонного крыльца на расслабленных ногах. Страшно подумать, что было бы, если бы я его ударил или даже чуть подтолкнул. Перила сзади были отломаны другими «добрыми людьми»… То-то бесам радость!

Отец хорошо знал «еграшовскую специфику». Если бы он сейчас сделал сам любое неосторожное движение или как-то прокомментировал ситуацию, взведенная пружина сработала бы. Головой об асфальт с падением назад – черепно-мозговая травма  тому мужику обеспечена. И Еграш моментально нашел правильное решение:

– Иди, иди отсюда, – зашипел-зашептал пьянице, косясь на меня, готовый схватить сына за руку и этим хоть чуточку смягчить последствия.

Как ни странно, такая осторожная линия поведения больше подействовала на меня, нежели на того балбеса. Он еще что-то бурчал, а я уже был обезврежен.

– У меня маленький сын, – почти благодушно говорю тому человеку, – почему он должен наступать в твои лужи? Мне за него обидно!

Опять же удивительно, но пьяницу слова, сказанные по-доброму, чувствительно задели.

– Извини…Прости... Простите меня.

Бог ведает, возможно, что он не сразу, но все же понял, от какой опасности только что был избавлен. А может стыд проснулся. Бог ведает!

А сколько раз не оказывалось рядом человека, который удержал бы молодого, безшабашного Володю Еграша от припадков тоски и гнева. И опять рвались цепи…

Из дневников отца.

12.01.1982

Мне кажется, что я уже искупил грехи своего батьки тем, что отказался от прелестей власти и положения, в каком был. Не знаю – что я теперь искупаю? Есть ли основание думать, что когда-нибудь я смогу почувствовать хотя бы краешек надежды, что моя жизнь прошла не впустую?

В общем, встречаю новый год так же, как он приходил ко мне в последние годы с вопросом: «Где же моя настоящая жизнь и будет ли она вообще?»

С риском быть неправильно понятым, признаюсь: мне особенно интересны отцовы записи еще того, доцерковного периода. Почему? Что в них полезного?

Тут надо, наверное, чуть в сторону отступить.

На огороде у меня этой весной черемуха погибла, большое дерево. Какая-то зараза напала на него, оплела белой паутиной – зеленые, набухшие почки скукожились и засохли, так и не распустившись. Долго, чуть не половину лета,  уродливый мертвец портил ландшафт, да мне настроение – не столько от жалости к нему, сколько из-за недовольства собой – никак не мог собраться распилить дерево на дрова.

А уже в июле случилось маленькое чудо. Черемуха ожила, выбросила листочки, причем изо всех веток. Дерево перехитрило смерть, до поры прикинувшись погибшим.

К чему это я?

Иной раз так паскудно от мысли, что страна погибла. И раздумаешь – отчего же медлит Господь, не карает нас, до края дошедших, до ручки?

И, на тебе! – открывается Чудо Божие – детки, причем те, родители которых вроде бы никакого отношения не имеют к церкви, живут во грехах и каяться не намерены… их детки приходят в храмы и остаются там. И родителей приводят!

Это будто из мертвых веток проклевывается жизнь – зеленые листики, а там, понимаешь – ветки-то живые! – они спускают с себя лоскутами отсохшую кожу  – вновь красивые, мощные, способные рожать и удерживать.

Это как трава, по которой бульдозером проехали – искорежили, поломали, вдавили в землю, а прошло время – хрупкие стебельки встали сплошным ковром.

Я здесь, пожалуй, Америки не открываю вам, но как приятно самому до такого додуматься! Недавно, грешным делом, позавидовал юноше, который во время принесения Святых Даров опустился на колени и поцеловал каменный пол в Софии. Вот это Вера! И какая прекрасная и осмысленная жизнь ожидает его!

…Какой ты счастливый, что с Господом! – это цитата без ссылки, потому что слова эти сказаны не одним архиереем и не одному отроку, избравшему для себя часть благую, которая не отнимется.

Ему, юноше, конечно, будет трудно – без сомнения! Но трудности эти будут другими. А то поглядишь, как мучаются непониманием происходящих с ними болезненных процессов слепцы, водимые слепыми. Они и хотят – жаждут, чтобы их пожалел кто, но в то же время способны за такое проявление участия больно укусить в гордыне непомерной.

А, возвращаясь к теме, напомню, что когда батюшку Николая Гурьянова спросили о том, что стоит ли ожидать возрождения Руси и в какие примерно сроки, он ответил, не колеблясь: «Возрождение? А она и не умирала!»

Старец, в отличие от нас, способен видеть жизнь там, где мы в состоянии усмотреть лишь погибель! Это, кстати, к слову о сроках – имеющий уши, да слышит!

Я слова батюшки принял и оценил, как истину. Мне уже давненько не давало покоя желание понять: как угораздило меня лично – бывшего  комсомольца, стать «перевертышем». Сравните, пожалуйста, два стихотворения. Только, прошу, не по поэтическому совершенству, куда уж там!

Апрель, 1991 г.

Нынче ценности все переменены,

Без скандальных событий нет дня,

Я прошу вас – не трогайте Ленина,

Он последний, кто есть у меня!

Апрель, 2001 г.

Детство прошло без икон – что ж, отказаться от детства?!

Я ведь не думал, что Он стучался уже в мое сердце.

Я ли Его не любил, я ль не вставал на колени

На берегу реки, на-поле – в стогу сена.

Я ли Ее не любил! – в образе «просто мамы»

Свято детство мое, хоть и не знал храма.

Десять лет понадобилось, чтобы свергнуть языческую статую ветхозаветного ВИЛА, которую в мою душу установили чужие дяди. Еще несколько времени потребовалось на обретение готовности беззлобно принимать упреки в измене убеждениям. Я не жег комсомольский билет публично на площади, не уничтожал его тайно в паническом страхе перед немецкими танками – валяется где-то в «запасниках» картонная книжица, на фото – белобрысый мальчик в рубашке с распахнутым воротником – «апаш», по моде семьдесят восьмого.

Я склоняю голову перед теми ребятками, которые берегли комсомольский билет, как святыню и умирали «за други своя» и за Родину. И не ловите меня на этом нюансе те, кто специализируется на провокациях. Если не понимаете разницы – это ваши проблемы!

Вот потому мне интересны старые записи, этим дороги! Какая радость, затаив дыхание, наблюдать, как близкий тебе человек робко, неуверенно, но неотвратимо движется к свету. Будто первые шаги малыша, совершающего их в повиновении могучей побудительной силе – инстинкту? И лично для него это впервые, но сам-то он – невесть какой очередной; ребенок и его родители суть ближайшие звенья цепи или сетки безконечной, связанной-сотканой Господом с Им определенной Целью, которую мы можем лишь ничтоже сумняшеся предполагать, будто забавляясь вычерпыванием воды из океана маленькой раковинкой.

Размышления эти привели и к тому, что, познав самые азы Православия, я специально перечитывал некоторые книги советских писателей  – другими глазами – открывал для себя… Бога во многих из тех литературных произведений, которые мне тронули душу еще давно. Образ Божий проступал между строк, а иногда даже совершенно открыто.

Православные! Давайте не станем торопиться судить прошлое! И даже дедушку Ленина, как лицо подвергнувшееся Таинству Крещения, пусть судит Тот, кто наделен таким Правом. А нам остается рассуждение…

Так для меня не навязчивой, но приоритетной задачей сделалось исследование на тему «Обращение к Богу человека, специально привитого от веры в Него».

Исследую, читаю и недоумеваю – неужели это писал безбожник, партийный работник?

Из дневников отца.

15.12.1981

Мать не осуждает меня, хоть ей может быть больнее меня за мои жизненные неурядицы и промахи. Она хочет помочь мне, имеет свое мнение по этим вопросам, но ни один конкретный вопрос не отрывается ею от всего общего осознания сына. Никогда не поверю, что она хотела бы такой мелочи, как полная трезвость в обмен на духовную деградацию сына. Это была бы антихристианская мена.

Я сперва не собирался помещать в свою книжку стихи из отцовской молодости, посвященные Еграшам – как недостаточно профессиональные. А все же вставлю некие куплеты, пускай и не лучшие это из его рифмований. Но без них у меня ничего не выходит; мне никак не показать отца той поры – лихого, заплутавшего… родного. Род-ного! Понимаете?

По заветам Еграшей

Песню грянем веселей.

Сохраняем добрый лад

Мы на встрече Еграшат.

Сколько жил он – плохой, хороший, партийный или церковный – всегда мечтал об этой встрече. Всегда стремился собрать вместе свой РОД. Тоже – хороших, плохих, живых… мертвых. Всех. Он был, простите за это слово, одержим желанием собрать всех вместе. Собрать и сидеть где-нибудь в укромном уголке и смотреть, в безудержном счастье вымокнув глазами – вот они, Еграши, вместе! И я – один из них!

Чи-чи-чи, чи-чи-чи,

Наши песни горячи!

А они… простите – мы… мы не понимали его. Дурит Вовка! Опять дурит Вовка! Такой умный Вовка мужик, в Кремле бы сидеть ему, такая башка, да не тому досталась!

Предоставь мертвым самим хоронить своих мертвецов!

Не сей бисер перед свиньями!

Он так и не сумел до конца принять эти истины. Как же так, ведь это мои родные!

А что, лучше будет, если родная свинья покусает? – спросил его Владыченька.

Он со временем понял. Но так, думаю, до конца и не принял. Господи, прости ему – он так нас всех любил!

Что ж! – словены мы. Слегка

Жизнь намяла нам бока,

Но не хуже, не слабей

Льется песня Еграшей.

Я пока не знаю, где отцовский помянник. Бог даст, обретется! Но прежде я заглядывал в эту разбухшую от вклеенных листиков, потрепанную книжицу. Кто туда только не вписан! Архиереи, монахи, болящие.  Моряки с «Курска». И Еграши, Еграши, Еграши!

Ча-ча-ча, ча-ча-ча,

Рви гармошку от плеча!

Да, при всех литературных недостатках и несовершенстве рифмы эти куплеты так живо напомнили мне тогдашнего батьку, его «пролетарскую руку» – как он любил выражаться. Бывало, набедокуришь, а он тебе под нос кулак  и сунет – не то в шутку, не то всерьез: «Чуешь? Семь лет в пороху валялся!»

Вот, например, одно воспоминание, со слов отца – сам я то происшествие уже позабыл. Когда мы с Юрой были детьми «большого начальника», то у нашего папы была персональная черная «Волга» с никелированным  оленем на капоте и вежливым водителем Валентином – его-то я, действительно помню хорошо, как славного дядечку, а теперь уже понимаю, что он был совсем еще молодой парень. Молодой, но, было дело, хладнокровным опытом спас жизни начальнику и себе, машину сохранил в критической ситуации – пьяный грузовик выскочил на встречную.

Так вот, в тот раз мы должны были куда-то ехать по частным делам. Всей семьей. Шестилетний Андрюша, то есть я, собрался раньше других, вышел на улицу, где уже ожидала машина.

– Спускаюсь вниз, – вспоминал отец, – и слышу, как ты выговариваешь Валентину, за то, что тот машину подал к подъезду неподобающим образом – в лужу поставил. Я, как услышал это, взял тебя за ногу и поволок обратно домой, головой по ступенькам. Никуда, говорю твоей матери, мы сегодня не поедем! Неужели, думаю, я так сына воспитал! Я же из самых низов, как и Валька!

Малость в личное оправдание, хочу отметить, что скорее всего отец «не в том контексте» оценил ситуацию и завысил степень моей тогдашней вины – Валентин был одним из моих самых любимых друзей, а потому, даже если я ему «устроил выволочку», то «по-свойски», как лучшему «дружбану», да еще, может, пародируя виденных во множестве пузатых начальников – я уже тогда вынуждал хвататься за животики старших, отпуская «перлы» к месту и не к месту. Дядю Валю обижать? – да вы сбрендили –  это же ВОДИТЕЛЬ МАШИНЫ; он мне и побибикать давал и на стартере с места тронуться. Помню, как были в гостях у него в деревне. Я, пока старшие за столом «зависли», забрался в «Уазик» и «опытной ногой» нажал на ножную кнопку стартера, желая услышать специфический скрежет. На беду машина была на передаче и легко заводилась. Я своротил стену сарая, за что пострадал от «пролетарской руки», понюхав «пахнущего порохом» кулака.

Он впрямь тогда и  в немалой степени – по успешности своей, мог лихо шашкой помахать, не думая о последствиях.

Только я уже не раз замечал – при этом размахе страдают другие люди. Причем, невинные часто. Или же не очень виноватые.

Чуткая совесть, огромные возможности и… непонимание своего места, пути. Страшное сочетание!

…Всегда, ночью и днем, в горах и гробах, кричал он и бился о камни (Мрк, 5,5)

А казалось бы, живи да радуйся, наслаждайся открывшимися перспективами, руководитель!

Опять дурит Вовка! Такой умный Вовка мужик, в Кремле бы сидеть ему, такая башка, да не тому досталась!

Из дневников отца.

23.12.1981

Да, суровая жизнь кроется за моим кажущимся благополучием! Что со стороны видят люди? По крайней мере не хуже других с виду. Даже, пожалуй, излишне балует жизнь – сказали бы некоторые.

А по мне, так моя жизнь, как мачеха. Губить, не губит, но и развернуться – не моги. Были дни, месяцы хорошего, напряженного труда, когда была радость жизни. Но и тогда мне хотелось большей нагрузки, хотелось больше успеть. Жадничал, что где-то без меня живут полнее, интереснее. Из-за этого дважды делал попытки уехать на стройки – сначала в Тольятти, а затем на КАМАЗ. Не сумел вырваться тогда из «номенклатуры».

А теперь, когда вроде бы сам себе хозяин – опять тупик.

Эти строки батька напишет много позднее, уже в Ленинграде. Напишет, невольно вспоминая прежние времена, когда по молодости, казалось, что вся жизнь впереди, что она вечная и смысл ее заключается лишь в том, чтобы доказать людям свою исключительность.

Конечно, он уже тогда жил для людей. Он старался сделать для них, то, что им нужно. Позднее старался делать то, что для них… полезно.

Полезно. Неполезно.

Как часто я слышал эти слова от отца, когда он уже вошел в Православие.

– Не помогай этому человеку, – порой говорил он странно, – для него это неполезно!

– Отойди, не мешай, – говорил он про другого горемыку, вроде бы нуждающегося в помощи, – Еще не время.

Но это будет после. А пока…

Над рекой Порусьей,

Что под Старой Руссой,

Над крутым обрывом,

Расцвели огни – поет отец со сцены заводского Дома Культуры. Раскинул в избытке чувств руки молодой, красивый директор. На первом ряду – маманя млеет от счастья, в проходе их мальчишки возятся с поселковыми сверстниками.

В нашей библиотека сохранилась книга, которую тогда любил отец. Виль Липатов, «Сказание о директоре Прончатове». Речь в ней идет о молодом, лихом, красавце, рубахе-парне, директоре лесосплавной конторы Прончатове. Белоснежная рубаха, смоляная прядь на высокий лоб, умница, любимец женщин. Если смотришь фото тех лет – это тогдашний всеобщий стиль – лихое время, лихие люди, тогдашние супермены, которому последовал и мой успешный в карьере и житейских делах родитель.

В одном из эпизодов этой книги лучший сплавщик Семка Безродный перевыполняет план, по какому поводу опосля напивается до безпамятства и избивает подвернувшегося под руку интеллигента. Директор Прончатов сперва награждает своего лучшего рабочего, вручает ему премию, дает возможность всем сплавщикам поздравить товарища, а затем впускает в кабинет милиционера и Семку забирают. Печально глядя вослед, Олег Прончатов произносит «наполненные глубоким смыслом» слова: «Надо уметь пить!»

Надо уметь пить! – этот лозунг до сих пор многие таскают над головой, как транспарант в первомайскую демонстрацию. Таскают, хотя страна уже пропита, сельские кладбища разрослись, как на дрожжах, а сейчас зарастают, потому что хоронить стало некого.

Надо уметь пить! – не избежал тогда такого настроения и батька. Учился пить старательно, но судьба привела по долгой, извилистой дороге к Геннадию Андреевичу Шичко.

Нет, здесь нужна умная, целенаправленная работа. Ибо борьба с алкоголизмом завтра станет важнейшей проблемой воспитательной политики. Алкоголизм – беда, массовый алкоголизм – ужас! Хорошо бы не оказаться пророком. Но впереди еще не одна вспышка этой болезни, потому что люди теряют идеалы и подменяют их суррогатом.

Эти строки я уже приводил выше. Сейчас повторяю их и восклицаю: «Чудны дела Твои, Господи!»

Через собственные ошибки отцу суждено было стать проводником для таких же, заблудших. Иди домой к своим и разскажи им, что сотворил с тобою Господь и как помиловал тебя. (Мк. 5,19) Но для того, чтобы необратимо запустить «механизм» добротоделания, нужен был  другой двигатель, «пускач» – как говорят трактористы.

Им стал Геннадий Андреевич Шичко.

Если я слегка и напутаю в обстоятельствах, при которых отец с ним познакомился, простите, да и суть не в том. Насколько я помню из отцовских разсказов, к Геннадию Андреевичу  его отправила Надежда Николаевна, которая, в свою очередь по партийной линии узнала о «странном  человеке» и вроде даже должна была участвовать в реализации «заказа» на его моральное уничтожение – чего не сделала, будучи безусловно честным и порядочным человеком (и чего тоже оказалось недостаточно для счастливой семейной жизни).

Отец пошел к Шичко, стараясь, по его выражению, отнестись к ситуации «с чувством юмора». У него в планах присутствовало «раскатать под орех» в интеллектуальном диалоге «язвенника-трезвенника».

Едва ли фиксировалась в тот день массовая гибель свиного поголовья, но «Послушание Гадаринского бесноватого» получило точку отсчета.

«А во мне что хорошего? Я – ничто. Я – гадаринский бесноватый. Не до того, а после того, как Христос его исцелил и сказал: Иди домой к своим и разскажи им, что сотворил с тобою Господь и как помиловал тебя. (Мк. 5,19) Вот так я и действую, не лукавлю, не строю из себя, а исполняю послушание, которое Господь дал через Владыку Иоанна. И сейчас я, слава Богу, возле о.Иоанна спасаюсь, вместе со своими собратьями».

Это строки из отцовского интервью газете «Православный Санкт-Петербург», данного в 2001 году. Здесь предельно просто и коротко сформулировано его понимание своей роли в этом мире.

Но к этому пониманию он шел не просто и не коротко.

Сам Геннадий Андреевич Шичко не заявил себя православным человеком.

История его жизни включает в себя и добровольное приобщение себя к пагубе курения – с научно-исследовательской точки зрения, и попытки гипнотического воздействия на сознание людей с целью их освобождения от нехороших пристрастий.

Но, в результате поисков этот нетеплохладный, многоталанный, добрый человек познал великую силу Слова. И открыл ее другим. И моему отцу – тогда еще в неправославном варианте. Но для того, чтобы задуматься, нужно сначала обрести хоть некое здравомыслие. Многие страдальцы довели себя до такого состояния, что уже лишены возможности самостоятельно выкарабкаться. Отцу помог Геннадий Андреевич. Для начала.

Но это только для начала.

Мне самому довелось убедиться в точности нижеследующего отцовского заявления, когда попал в общественные бани за несколько часов до Нового года – уже будучи воцерковленным человеком, хотел провести это время нетрадиционным образом. В банях я неожиданно столкнулся с целым коллективом непьющих мужиков – кодированные и тому подобные бедолаги. На память приведу сильно смягченные слова одного из них, встреченные с пониманием остальными и вызвавшие недоумение и оторопь у меня – «завязавшего» по другому принципу:

– Наверное, уже за стол садятся твари! Ненавижу! Ну, ничего, два года быстро пролетят! Вот уеду в глушь и там дам оторваться!

Обидно, что теперь уже некоторые из моих знакомых не желают видеть разницы, так же как пьющие знакомые моего родителя подтравливали его при жизни.

Итак, что пишет отец?

«…с 1987 года я убедился, что неправославная трезвость неполезна. Потому-то, будучи сам некрещеным, тогда же крестился и стал воцерковляться. Я увидел, как вредно преступно ориентированному человеку быть трезвым. Таким отвратительным в жизни он становится; ни сродникам, ни знакомым не нужен, потому что жить с ним рядом очень тяжело».

У князя Владимира был отец – «неисправившийся», несмотря на призывы и увещевания бабки Ольги, язычник Святослав. Как знать, без того Святослава состоялось бы Крещение Руси? Что Господь судил Святославу – мы не знаем. Но он был предтечей князя Владимира.

Геннадий Шичко жил для людей. «За други своя…» не жалел жизни и здоровья на фронте, так же поступал и в мирной жизни. По общепринятому для того времени правилу его после кончины сожгли в крематории. Не отпевали, по всей видимости.

Значит ли это, что …

Да вовсе не обязательно!

Я, подавая записки о поминовении усопших теперь, вписываю туда раба Божия Геннадия. Потому что такой наказ я нашел в отцовых записках.

Потому что отец часто говорил мне:

– Неблагодарность – страшное качество!

Спаси тебя Господь, дорогой Геннадий Андреевич!

За батьку – раз!

За меня самого – два!

Я-то ведь тоже был уверен, что надо уметь пить. Раз батька не умеет, так и нечего ему навовсе. Я – другое дело!

У меня и в бизнесе кое-что получалось. На свои гулял! Культурно! И в казино и на теплоходиках!

И так тошно бывало по ночам! Не от лишка выпитого, хотя и от этого тоже. От чувства оставленности.  Я тогда тоже не знал, кому и как молиться. И разговаривал с бабушкой своей покойной, Антониной Алексеевной.

– Бабушка Тоня, помоги!

А в чем помощь-то нужна? В бизнесе?

Себя потерял, не найду.

Где же моя настоящая жизнь и будет ли она вообще?

Все повторяется!

Было легко рядом с ним, с отцом? – вопрос необходимый.

Отец выражался жестко, но предельно четко и последовательно.

Он поступал последовательно и внятно.

Ему сложно было верить, потому что он помнился еще другим человеком, да и если верить ему, то приходилось принимать его правоту, а значит – необходимость меняться самому.

Все во мне протестовало первое время против его слов, потому что это были не просто слова, а  ОБЛИЧЕНИЯ.

Так, было ли с ним легко?

Это кому как! – ведь сегодня жизнь предлагает такие возможности! Отец облегчал жизнь страждущим, а для греховодников был неприятен, а значит – нелегок. Вспоминаю, как мы приехали навестить сродников в одном уездном городке. Заходим в дом, здороваемся… Хозяйка с кислой физиономией, не отвечая на приветствие, убирает со стола бутылку «бормотухи», отцов племяш не с улыбкой, а с улыбочкой, демонстративно, подносит ко рту налитую рюмку.

Нет, здесь нужна умная, целенаправленная работа.

Работа! – не порыв душевный, не момент благодатный. Работа! Тоже работа! А то ведь некоторые, да и что там греха таить!  – сам я иногда искушался, полагая, что отец «занимается тем, чем ему нравится». Мне, с некоторых пор тоже предъявляют упрек мои знакомые и близкие – что я «слишком ударился в религию», слишком много отдаю ей сил и средств, вместо того, чтобы побольше порадеть им самим. Но разве можно «слишком верить в Бога»? Увы, я скорее признаюсь в маловерии, увы! И это никакое не кокетство!

Осмелюсь предположить, что ощущение Благодати возможно лишь при постоянном движении в сторону Бога, особенно при резких перемещениях в Его направлении. Но стоит только немного остановиться, а особенно, попятиться, как ощущение это трагически пропадает.

Вот сейчас разбираю отцовы архивы. В конверт вложен тонкий, полупрозрачный листик дешевой бумаги. Таких теперь и не выпускают.

Порядок ПАСХАЛЬНОЙ СЛУЖБЫ 1.05.94г. – набрано на машинке через копирку. Сразу перед глазами умилительно встает – Владимир Алексеевич одним пальцем выстукивает по клавишам, полагая это очень важным и полезным – люди должны знать, что за чем следует, а срывы в таком важном действе недопустимы.

Сидит отец – сам  на кровати, машинка на его «рабочем столе» –  табурете, пальцем тюк-тюк, лицо серьезное, напряженное, печатать быстро не умеет, а времени остается мало, еще нужно подготовиться к выступлению в клубе, а рано утром придется бежать на электричку, чтобы ехать в Окуловку, оттуда с «перекладными» добираться до Заручевья.

– Да, я делаю то, что мне нравится, – отвечал он на упреки. Частые упреки. От самых близких.

Ему нравилось делать то, что, он верил, полезно. Полезно для людей. И в этих делах он был непреклонен. И в этих делах брал на себя, что полагал необходимым вплоть до перегруза. Но и не более того. Если видел, что дело сладится без его непосредственного участия – с удовольствием уходил на задний план.

Только так редко удавалось!

– Сынок! Не надейся на других, делай сам! – последние отцовы слова в больнице. Их он произнес, когда я уже пошел к двери на выход.

Странное прощание?

Мог бы сказать: «Ну ты того… звони… не забывай… когда придешь?»

Вместо этого – о делах.

О делах, которые ему нравились!

Что же здесь плохого? Что заслуживает упрека?

Пока наши близкие живы, мы желаем, чтобы они были такими, как нам это кажется более разумным, хотим переделать их «под себя». Но когда теряем, то вспоминаем их и любим именно за то, что они имели в себе своего собственного, индивидуального, при жизни для нас не всегда удобного. Это справедливо, даже если речь идет о своеобразии личности сомнительного плана. А если мы  человека праведной, нетеплохладной жизни добиваемся переделать, чтобы он был «как все», за такие вещи после делается,  ой как стыдно!

В 22-50 Егор С. дает благовест (несколько ударов в колокол).

Ведет службу Владимир М., все вместе поют: «Царю Небесный…»

Далее все вместе читают : «Трисвятое по Отче Наш» (поют эту молитву). Все прихожане выходят из Церкви вслед за причтом:

Первым идет Георгий Ф. с большой свечой.

Вторым идет Артемий Е. с Распятием.

Третий и четвертый Иван Б. и Юрий К. с иконами.

Далее в группе идут все остальные с иконами и свечами.

Сидит отец за машинкой – еще Великий Пост не закончился, а уже идут люди в пасхальной, праздничной процессии – Георгий Ф., Артемий Е, Иван Б., Юрий К., сам Владимир М.

У Бога нет времени!

Вся процессия направляется вокруг Церкви под колокольный перезвон, который обеспечивает Егор С.

Все поют: Воскресение Твое, Христе Спасе…

Отец подымается с кровати, идет на кухню, ставить чайник, но в ушах у него продолжает звучать: «Ангели поют на небесех…»

Ему еще жить двенадцать лет.

У Бога нет времени!

Господи, да будет Воля Твоя!

Первая остановка у НАМОГИЛЬНОЙ ПЛИТЫ СВЯТОГО УГОДНИКА, здесь продолжается пение. Затем Владимир М. дает приветствие: «Христос Воскресе!»

Все отвечают: «Воистину Воскресе!» (трижды).

«Христос Воскресе!» – звучит, перекрывая городской шум, 18 мая 2006 года над Никольским кладбищем. Сорок дней отцу, панихида. Престольный праздник иконы «Неупиваемая чаша».

«Воистину Воскресе» – слабо и нестройно отзывается из мая девяносто четвертого в вымирающей деревушке Высокий Остров небольшая процессия православных мирян-энтузиастов.

«Христос Воскресе!» – здесь же мощно возглашает диакон посреди многолюдства  из (так уж ли далекого?) 1880 года – в этой же деревне – центральной усадьбе. Сюда собрались сотни крестьян из окрестных поселений, у церковной ограды телеги рядами. Здесь наши молодые еще прародители – Михаил и жена Ульяна, юный дед Ефим – полно других Еграшей.

«Воистину Воскресе!» – шепчет, облизывая пересохшие губы, священник Николай (Озеров) из декабря тридцать седьмого, ведомый на свою Голгофу в Боровичах.

У Бога нет времени!

Вторая остановка возле алтаря. Все повторяется, но приветствует Георгий Ф.

Горят сотни свечей, за алтарем несколько крестов упокоенного священства и молоденький дубок – это теперешний могучий дуб, на котором на случай пожара с закрытием церкви повесили изъятый оттуда колокол, в него с упоением колотит сейчас Егор С., назначенный в порядке послушания Владимиром М.

Третья остановка с северной стороны Храма, где приветствует всех Артемий Е.

Ход замыкается у западных дверей Храма, которые пока закрыты, здесь все поют: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущем во гробех живот даровав. (повтор 10 раз)

Двери в Храм открываются и Крестный Ход входит в Церковь, на пути от дверей до праздника все поют : «Христос воскресе… (три раза)

Потом все поют: «Воскресение Христово видевшее…» (трижды)

И заключается эта часть службы стихом: «Воскресения день…»

Все дают братское целование.

Служба продолжается чтением Акафиста Воскресению Христову, читаю Георгий и Артемий.

Далее Иван Б. зачитывает Пасхальное Послание Владыки Льва.

Пасхальное Послание Патриарха Алексия II оглашает Егор С.

Заключает службы председатель Приходского Совета Владимир М.

Точка.

Отец вынимает отпечатанные листы, еще раз просматривает их, переставляет машинку с табуретки на пол.

Да будет Воля Твоя, Господи!

Господи, да Ты кусок от меня отрезал!

Август 1968 года.

Летний, но пасмурный и холодный вечер. Свинцовые тучи без просвета, с реки тянет пронизывающим ветром, а впереди перспектива ночлега в палатке. Уютная квартира менее чем в километре, на поселке, но сворачивать пожитки из-за погодных условий не в родительском характере. Мы с братишкой уже сильно продрогли в драных пиджачишках, жмемся друг к дружке и обреченно глядим на отца, который в одной рубахе, бодрый, склонился к вымокшему кострищу.

– Вот смотрите, как надо сучья укладывать! Выбирайте потоньше и посуше.

Он вдруг настораживается. От реки слышен звон колокольчика. Отец бросает растопку и, громыхая брючными карманами, набитыми коробочками со всякими грузилами и крючками, через заросли кустарника спрыгивает на песчаный берег нашей милой Порусьи. Возвращается, гордо демонстрируя пойманного подлещика.

– Видали, Еграшата! А ну, Юраша, налови-ка еще вьюнов. К ночи будет хороший клев. А ты, Андрей, будешь главным костратом. Разжигай костер!

С этим «главным костратом» я позже имел огромный успех у сельской публики. Я тщеславно объявлял всем встречным свою рыбацкую должность и был чрезвычайно доволен, видя, как дружно все смеются.

Апрель 2006 года

Я сижу в своем дачном домике, поджигаю газету, как некогда драгоценный пучок сухой травы, поленья в печке дружно занимаются, тянет ароматным дымком – запахом, который я пронес через прожитую жизнь; я подкладываю огню еще питания и, убедившись, что все идет нормально, мыслями тороплюсь через года – туда, к отцу, на берег маленькой Порусьи, потому что во мне течет его кровь, кровь лесного человека, рыбака и охотника.

Впрочем, охотничьими успехами ни отцу, ни мне похвастаться не приходится. Только Юра – старший мой брат, отчасти преуспел на этом поприще, да и то – под водой. Наверное, в этом есть какой-то определенный смысл; в том, что мы – Еграши-Михайловы, никогда не увлекались убийством дичи, а вот с рыбой… так ведь и Апостолы были рыбаками.

Звенят комары. В реку уходят белые нити закидушек, на песке разложены деревянные мотовильца и спиннинг – по тем временам роскошный «двухручник», он нам потом еще долго служил, мне в частности. Я на него в Новгороде щук ловил.

Сентябрь, 2006 года

Окуловка, Центральная райбольница. Мы пришли с Юрием Николаевичем, моим дорогим старичком, через непроглядно темный в осенних сумерках бор, чтобы «по-суседски» позвонить от медиков по церковным делам.

Юрий Николаевич знает их практически всех. Еще бы! – несколько лет исполняет послушание по окормлению больных – резаных, жженых, отравившихся, обпившихся – приносит им крестики, иконочки, литературу, утешение словом.

До недавнего времени, будучи в Окуловке, с ним в обход по палатам непременно отправлялся председатель Всероссийского Иоанно-Предтеченского братства «Трезвение» Владимир Алексеевич Михайлов.

– Звоните, звоните, конечно, – женщина с профессионально усталым лицом подвигает телефонный аппарат Юрию Николаевичу.

Я тем временем рассеянно пролистываю лежащую на столе газету «ЗОЖ» – здоровый образ жизни. Переворачиваю страницы, а сам размышляю о своей рукописи, которую надо завершить в эти два дня.

Что выйдет у меня? Книга для себя? – дабы уяснить лично, чем был для меня отец. Для узкого круга близких ему при жизни людей? Или она может стать интересной и прочим?

Одно я знаю, наверное – сегодня необходимо убедительное слово о насущной необходимости возвращения людей к их корням, к их истокам. Об обретении родовой памяти. И пусть мой слабый голос звучит в том хоре!

На одной из страниц вижу знакомую строчку.

Поставьте памятник деревне!

«В возрасте сорока лет умер Николай Алексеевич Мельников, актер, поэт, автор поэмы «Русский Крест».

Мы возвращаемся обратно к нашему домику, нашаривая тропку ногами. Мелкий дождик сыплет в лицо, верхушки сосен угрюмо бродят над головами.

«У Николая Мельникова не выдержало сердце. Он очень любил свое село».

Август 1971 года

Мы переехали в Новгород со Старой Руссы – отца перевели на хорошую должность в «Облсельхозтехнику», дали квартиру в микрорайоне Колмово, который только недавно перестал быть деревней.

Я из своих всех зим,

Вычеркнул еще одну,

Я в свои лета еще,

Бог даст, впишу новое.

А вот эту вот весну

Встречу здесь на берегу,

Может, вспомнишь, друг-река,

Пацана из Колмова?

Деревня Колмово найдена мной на древней-древней карте, где например, нет еще в помине Окуловки – не то что города, как теперь, а даже названия. Недавно я в «Православном Летописце» натолкнулся на упоминание о Колмове – сюда переселилась одна из сестер, проживавших в Александро-Невской Лавре в период революционных гонений. На Никольском кладбище этой Лавры лежит с апреля 2006 года мой отец. А сейчас в Колмово возстановлена и действует Церковь Успения Пресвятой Богородицы, служит замечательный батюшка иерей Николай (Ершов). Он приехал сюда из Питера, а родился вроде бы в Старой Руссе. В этой церкви мы робятешками играли в прятки. На прилегающем кладбище разбирали надписи на старинных крестах. Церковь на берегу Волхова. Волхов – единственная река, вытекающая из Русского моря – озера Ильмень. Он и этой весной несет льдины из озера; с берега на открытой, еще мутной воде ловят мужики судака спиннингом. Я стою и смотрю, как рыбаки в фирменных рыбацких прикидах перецепляют твистеры; все делают по правилам, потому что смотрят «Диалоги о рыбалке». Но, несмотря на камуфлированные костюмы и блестящую оснастку – это дети тех рыбалей в лаптях и холщовой одежине, что сетями извлекали на эти самые берега из воды волховского сига.

Я стою на берегу реки, текущей из глубины времен. Мне сорок два года. Столько же было и отцу, когда он писал, только покинув Колмово и нас:

Из дневников отца.

23.12.1981

…никому не скажешь о моей неустроенности. Даже со старым другом Николой не поговоришь – не осталось приемлемого места. В Новгород я дал зарок не ездить. Воистину, как волка окружили, не знаешь, как из этого загона вырваться.

Выход, конечно, есть. Но тоже как-то обидно уходить со сцены в 42 года, в полной силе и здравом уме. Есть вариант – уехать куда-нибудь. Он, может, и лучше. Но как его практически осуществить в конкретной жизненной обстановке? В общем, пока одни проблемы. Как решу – покажет будущее!

Будущее показало, что отец смог решить свою проблему.  С Божьей помощью. Решил сам и помог многим другим.

И когда Он вошел в лодку, бесновавшийся просил Его, чтобы быть с Ним.  Но Иисус не дозволил ему, а сказал: иди домой к своим и расскажи им, что сотворил с тобою Господь и как помиловал тебя.  И пошел и начал проповедывать в Десятиградии, что сотворил с ним Иисус; и все дивились (Мрк, 5,18,19,20)

08 апреля 2006 года. Суббота.

– Добрый вечер, дорогие отцы, братья и сестры. Добрый вечер, уважаемые сограждане. В эфире Радиошкола Трезвения. Ведет Владимир Михайлов. Тема нашей сегодняшней беседы «О смысле жизни»…

Братья и сестры, любой человек без исключения, даже душевнобольной, озабочен этой темой. Хотя чаще всего не знает об этом точно. Готовясь к сегодняшней беседе, я смотрел на книжные полки с трудами святых мужей и горевал, что никак не могу прочесть и осмыслить даже то, что собрано в моей личной библиотеке, чтобы понять то главное, ради чего живем. И не только самому понять, но и поделиться знанием с другими.

Я слушал эту передачу в записи в машине брата. Часто отворачивался к боковому окошку, когда чувствовал, что дорога расплывается в глазах и, не то стеснялся брата, не то опасался, как бы и его не раскуксить. Он же вел машину, причем на хорошей скорости. Хотя, возможно, он уже куксился.

– Командир, едем отца хоронить, – я едва успел произнести эти слова; гаишник, скользнув профессиональным взглядом по нашим лицам, махнул крагой:

– Езжайте! Осторожнее!

…пытаясь перевести в понятные образы доступные мне слова, нечто чрезвычайно важное для меня, нечто непредсказуемое и неизъяснимое, в чем, собственно, и сокрыт смысл жизни. Мне все больше и больше приоткрывается понимание радостей жизни…

– Три к носу, сынок!

И главная радость жизни заключена в том, что жизнь – это счастье. Причем, оно обладает неизбывным качеством ВЕЧНОСТИ, проще говоря, я понимаю теперь, что жизнь наша не обрывается в смертях и разлуках, что она никогда не оборвется. Хотя, куда она пойдет и какие формы примет? – мы, до времени, можем только догадываться...

Отец называл свою работу «служением Гадаринского бесноватого» и не делал особой тайны из своего прошлого: понятно, что к Геннадию Андреевичу Шичко люди приходили не просто от нечего делать, а для того чтобы избавиться от беса пьянства. Не делал тайны, но, стоит заметить, что и не любил вспоминать в деталях о путаном прошлом, делая исключение лишь при подлинной необходимости, которую определял сам.А тогда, в молодости, будучи  и впрямь одержимым, но доподлинно честным человеком, Володя сильно внутренне страдал,  не желая, подобно жителям стороны гадаринской, «выращивать свиней»; рвал цепи – житейские нормы, карьеру, «приличия», поскольку видел в них фальшивую изнанку.

Тогда рядом с ним впрямь было очень нелегко. Всем без исключения – родным, близким, просто тем, кто ненароком оказался рядом. Но, в первую очередь – его маме, моей бабушке, бабушке Тоне.

Из дневников отца.

01.02.1982

Матери плохо. Завтра ее день рождения, а что и как с нею будет – неясно. Ясно одно, что моя жизнь в последние годы ее подкосила. Впрочем, как и меня самого. Глупая, безнадежная ситуация!

Отец объяснил мне «триаду человеческой личности», которая суть следующие составляющие – наследственность, воспитание и свободная воля.

Если начать с воспитания, то здесь огромный вклад сделала его бабушка Мария Андреевна – простая русская крестьянка питерского происхождения. На Руси очень часто воспитанием детей занимались бабушки-дедушки, люди пожившие и в этой жизни поднаторевшие, пока нестарые еще папы-мамы самозабвенно хлопотали о хлебе насущном, раз за разом впадая в искушения.

В трудовой книжке Марии Андреевны Михайловой, в девичестве Ромашовой, занесена одна только должность – скотница. Скотница, которая народной мудростью своей много превзошла дипломированных умников, уверенно ведущих сегодня нашу Родину к очередному испытанию!

Умный, красивый, образованный, «большой начальник» ночь провел на могиле своей бабушки и со слезами молил ее о помощи. Молил единственно знакомую ему СВЯТУЮ, за неимением других святынь, потому как мiр до поры скрыл для него Веру отцов и Спасителя.

Мне тоже довелось «хапнуть горя по жизни». Сейчас-то мы уже малость подзабыли, каким испытанием стала для нас, «совков» шоковая терапия «PERESTROYK»и. Люди гибли за металл, туземцам привезли бусы и сатин, большие корабли встали в заливе на якорь. Сколько раз, в откровенно критических ситуациях, я просил о помощи уже свою бабушку, отцову маму. В ситуациях, когда было не до обычного атеистического выпендрежа. Просил и получал помощь. Бог за ниточку вел меня по жизни.

Теперь о наследственности в нашей родове. Начинать следовало бы с нее, но как тяжело мне открывать эту тему! Однако из песни слова не выкинешь.

 В семейном архиве есть фото дедушки. Мрачное лицо. Безрадостное. Здесь же свидетельство о смерти. Михайлов Алексей Ефимович. Дата смерти – 18 апреля 1965 года. Возраст – пятьдесят два года. В соответствующей графе указана причина смерти –  «отравление алкоголя». За сухой формулировкой – трагедия целого народа. В деталях смерти смешные. Смешные до ужаса. Один – захлебнулся собственной, сами понимаете, чем – по причине тугого ворота у рубахи. Другой – в луже утонул. Этого – телегой придавило. Этот – упал с велосипеда и головой о специально подставленный бесами камень. Этот – попал под поезд.

Мой дед умер от… «сушняка». Очень хотелось пить с похмелья. Его так и нашли в пустом доме. Головой в ведре. Воды там не было. Это и погубило мужика. Смешно до ужаса.

Сына Алексея дед Евфимий откупил у энкавэдешников, отдав им горшок с золотыми цацками, который копил до того всю жизнь. Сын поменял фамилию, после призвался в армию, выжил на страшной войне, в блокадном Ленинграде держал оборону, награжден медалями, в том числе самой почитаемой у фронтовиков медалью «За отвагу». Выжил для того, чтобы найти страшную по своей смехотворности кончину.

И сыну Вовке передал свои гири.

Из дневников отца

23.12.1981

А я и рожден был с такой разухабистой душой. Помню, в девять лет батька заставил выпить меня для смеха водки (грамм сто), так вторую я сам попросил. Таковы, наверное, гены азартные.

Когда Володя Михайлов женился, то прямо в зале столовой, лишь отведя отца чуть в сторону, сунул тому под нос некрупный, но налитой кулак:

– Учти, батя, если напьешься, пеняй на себя!

Не судите! Креста на Володе тогда не было, а от батьки он натерпелся в полной мере. В детстве был вынужден прятаться, уходить из дому, скрываться неделями. Поэтому я его не сужу теперь. Раньше… бывало, сам готов был сунуть ему кулак под нос, но кулак тогда еще не вызрел. И, слава Богу! Потому как теперь, заново обретя отца, я много слышал от него доброго о том, кого он прежде ненавидел. Это от любви до ненависти один шаг.  А от ненависти к любви – один?

Не один, и не только на ногах. Порою ползком двигался отец, на коленях полз, как тот солдат, что искал свою «Неупиваемую Чашу».

Я поведал нашу фамильную беду про деда не по недоумию. И вовсе не желая подвергнуть осмеянию собственных предков. Еще раз повторяю – дед мой фронтовик! Дед мой, верю, честный человек был! И богатырь сельский – отец пересказывал историю, как он на спор коня подымал. Такие предания популярны в деревне. И, наверняка, не безпочвенны.

Трофим «Отец»

Мой отец сошел с ума

 от невысказанной боли,

Что томила и терзала много лет,

Он все рвался помереть на рассвете в чистом поле,

А врачи лечили алкогольный бред.

Мой отец сошел с ума

 как-то тихо, да по-русски,

Пропивал себя без памяти пять лет,

Некрещеная душа становилась тенью тусклой

И таял

 таял

 таял,

таял Божьей лампады свет.

Мой отец простой мужик – с головою, да с руками,

На таких держалась русская земля,

Не вписался в эту жизнь, где друг друга рвут клыками

И седые бесы правят у руля.

Мой отец сошел с ума – видно выболел душою

От того, что правды не было и нет,

А юродивая Русь по ночам истошно воет

И тает,

тает,

тает,

тает Божьей лампады свет.

Что за идею осуществили мы, к какому счастью пришли? – если русские богатыри искали смысл жизни в веселящем напитке, который им предлагала собственная отчизна.

Некие скудоумцы – прости им, Господи! – вывели теорию, что у каждого пьяницы свой Ангел-хранитель. Который, дескать, заботливо сохраняет жизнь такому грехолюбцу в его похождениях. Приводится множество примеров в подтверждение. Но любому мало-мальски просвещенному в Вере Православной известно, что Ангел-хранитель дается при Святом Крещении каждому человеку. И Господь, по неизреченной милости своей «не хощет смерти никакому грешнику, но еже яко обратитися ему  и живу бытии». И человек гибнет, лишь когда собственной извращенной волей доходит до последнего края, самочинно  обрубая родовые корни, а с ними слабые, но реально удерживающие его нити-молитвы близких – если есть кому за него молится.

А ушел человек – так эти злослужители опять за свое – на поминках не меньше ящика водки надо выставить, чтобы не стыдно было перед людьми; пить надо по полной – чтобы не оставлять зла; на кладбище, на могиле – везде пей!

Злодейка с наклейкой – так называют те, кто поумнее, спиртное. Так ведь опять же – сама по себе бутылка, пусть даже самая красивая с вида и  с самой изощренной отравой внутри – сама она еще ничто. Страшнее всего те «нормы»,  которые нам вкладывают в голову, а то и в сердце под видом благого и верного их авторы –  суть волки в овечьих шкурах.

«Сказал также Иисус ученикам: невозможно не придти соблазнам, но горе тому, через кого они приходят;  лучше было бы ему, если бы мельничный жернов повесили ему на шею и бросили его в море, нежели чтобы он соблазнил одного из малых сих» (Лк, 17,1).

Как он настрадался дед мой! Как настрадались отцы наши, изуродованные безбожной пропагандой! Как мы сами покалечились!

«Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Если же делаю то чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех» (Апостола Павла,  к римлянам, 7, 19-20).

Здесь премудрость – наступает время, когда в человеке уже не остается ничего кроме греха, производящего зло. Тогда Господь попускает бесам распорядиться  внешне будто бы еще живой оболочкой по своему разнузданному усмотрению.

– Они уже при жизни живут в аду, – слышал я от отца порою про каких-нибудь горемык. Он понимал, о чем говорил. Он и сам испытал адские муки уже здесь, на земле.

И сейчас терплю, терплю какую-то несправедливость или напраслину, просто неудобство какое-то жизненное, которое не по душе. Терплю, терплю без эмоций. А потом, из пустяка какого-нибудь – взрыв. И меня швыряет в разнос.

Конечно, я научился кое-как с собой ладить. Стараюсь задвигать в угол свои стрессы. А может быть и не надо? Может быть, наоборот, нужно чаще давать размах душе?

Может быть и так. Только я уже не раз замечал – при этом размахе страдают другие люди. Причем, невинные часто. Или же не очень виноватые.

…Да, сегодня все против меня! И я сам согласился бы с этим, если бы не помнил Боровичи! Там я был в оковах, но сильный и смелый и «враги» страшились меня. Да, там я был неправ! Но осознал, как тяжело рядовому человеку бороться за добрые дела. И понял, сколько зла сам сделал, будучи «сильным и несгибаемым». Именно тогда во мне родилась мысль «повергнуть себя вниз».

Повергнуть себя вниз… Кто-то может подумать, что отец решает пуститься «во все тяжкие». Нет, не то! Мне, сыну его, не просто лучше посвященному в хронологию событий тех лет, но и душевно чувствующему сродника, вполне понятно – что он имеет в виду. Владимир Михайлов, как искренний человек, постоянно терзал себя мыслью – насколько справедливо  состоялась его карьера? – видя, как его возвышают не за то настоящее, что находилось под спудом; что он сам пытался в себе осмыслить – а за лихость, за энергичность, за умение быстро сориентироваться в производственной и политической ситуациях… и за то… что он – рубаха-парень в веселой компании.

 Отец при своих талантах от Бога,  будучи совсем еще духовно незрелым человеком, вольно-невольно совершал весьма серьезные ошибки. Которые надсознательно чувствовал! Которые могли «выстрелить», пускай и не сегодня, но позже – навредить тем, кого он ощущал, как свой родной народ и любил.

И он желал бы, с одной стороны, жить вместе с простыми людьми одной жизнью, но, с другой ­­–  его уже проявившиеся страсти-амбиции, уже взятая им высота, вынуждали крепко задуматься, прежде чем добровольно вернуться назад – к народу, тем паче, что тот, в подавляющем большинстве своем, жил далеко не лучшей, не праведной жизнью. Но, именно потому и нужно было «спуститься» к нему, оставив кабинет с приемной, чтобы помочь потерявшимся людям обрести смысл жизни и спастись. Вот так! – еще не определившись толком сам – отец уже ощущал меру ответственности за изнемогших; отсюда и мистическая формула: помогая другим, помогаешь себе.

А что Боровичи?

Эту историю я слышал из разных уст и в различных трактовках. Кто-то из его приятелей восхищался отцовской смелостью и лихой безоглядностью, большинство осуждали за глупость, но никто все равно не знал, что там произошло на самом деле, полагая, что это была всего-то лишь пьяная потасовка.

А это был гнев, направленный… «против порока». «Праведный» гнев, когда бесы покуражились над язычником, вознамерившимся лично покарать «несправедливость». Чемпион области по вольной борьбе выбросил в окно несколько человек, в том числе сотрудников милиции. Первым туда отправился сквозь витринное стекло незадачливый «артист», который пришел в ресторан с законной женой, но по взаимной договоренности ухаживал за ней как в первый раз, изображая ловеласа-совратителя. Отцу поблазнилось, что парочка смеется над простофилей-мужем, оставшимся дома с маленькими детьми.

Детей отец любил всегда так же, как стариков. Он мог прижаться губами к натруженной руке мало знакомой бабушки при случайном знакомстве – это воспринималось некоторыми, как дешевый театральный прием.

Теперь, когда  осень уже и мое время, когда наступил третий квартал жизни, я лично осознал, что порывы те шли подлинно и из души. Сначала душевное, потом духовное. «Сеется тело душевное, восстает тело духовное» (Ап. Павел, Коринфянам, 15,44). В том и суть, что душа отцова была отзывчивой – на горе, на радость; чуткой, как маленький поплавок. «…Идите за Мною и Я сделаю вас ловцами человеков» (Мтф, 4,19)

Уже и сам я с чувством глубокой любви и признательности, абсолютно искренне приложился к дряхлой деснице моего почившего духовника в последний день его пребывания в Софии новгородской – день отпевания, протоирея Анатолия (Малинина). Когда-то отец привел меня к этому батюшке, сделавшемуся для меня несравнимо большим авторитетом, чем бывшие незадолго до того успешные «князи мiра сего».

30 апреля 2006 года

Я стою в Софийском соборе на Божественной литургии на своем привычном месте, за одной из колонн. Служба подходит к концу. Довольно многолюдно – по причине неважной в этом сезоне погоды пенсионеры, обеспечивающие основной  приток в храмы, еще не покинули город, повинуясь могучему крестьянскому инстинкту. Среди старушек попадаются «уставные» – им палец в рот не клади, особенно новички.

– Нечего! Тут и без грешников есть, кому спасаться!

Вот одна такая бабуся сейчас очень громко бранится на женщину, опустившуюся на колени во время пения «Иже Херувимы...»

– Бесы падают ниц от Херувимской, а не люди! – шипит она на выдохе, а «Осподи, помилуй!» на вдохе – У людей Пасха, а она…

Я стою, склонив голову и шепчу: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей».

Вдруг неявно, но ощутимо меня влечет в правый придел собора, Рождества Богородицы, где Святитель Никита и княже Мстислав Храбрый – с чего-то мне вдруг втемяшилось, что там… меня ждет отец. Иду тихонько, стараясь не безпокоить людей и сам себе недоумевая – нашел время болтаться по храму! Но и удержаться не могу, растерянный как кошка, потерявшая котят.

Конечно, отца нет! Зато посвободнее, я становлюсь напротив южного, бокового входа в алтарь, чтобы уже не трогаться с места до «Отче наш»…

…Я спросил у бабушки Жени из Высокого Острова:

– Бабушка, ты же старенькая совсем! Неужели ты впрямь помнишь все, о чем говоришь – из детства-то!

– Андрюшенька, въявь! Въявь вижу! И иногда даже думаю – здеся я или там? Каждое слово помню, лица – все!

Сейчас я увидел, как наяву…

…Отец Анатолий выходит из алтаря через боковую дверь. Рядом со мной слышится шепот: «Батюшка, батюшка идет!» Духовные чада выравнивают строй, готовясь подойти под благословление. Мы сознательно в числе последних – отцу хочется передать батюшке свежие журнальчики «Летописца» и кассеты, да хоть немножко переговорить. Я держу в руках отцов рюкзак, с которым он всегда приезжает в Новгород.

Рюкзак и тяжелое драповое пальто, как офицерская шинель тяжелое – отец носит на себе добрый десяток килограммов. Он еще крепок, мой старичок! А я уже рад, когда он приезжает в Новгород…

У Бога нет времени!

…Я подхожу приложиться к кресту, отец Виктор ласково поздравляет меня: «Христос Воскресе!».

– Воистину Воскресе!

Да будет Воля Твоя, Господи!

 Новгород, Боровичи, Окуловка, Старая Русса, Санкт-Петербург, Гатчина, Вырица, Сиверский. Протоирей Анатолий Малинин, старец Серафим Вырицкий, Таисия Леушинская, протоиерей Иоанн Миронов, протоиерей Александр Ильин, протоиерей Евгений Ефимов…

Эти города, веси и имена не случайно вошли в жизнь моего отца.

Он считал себя, как и Владыка Иоанн православным мистиком.

Эти строки я обнаружил на задней стороне обложки «Записок игумении Таисии» – книги, которую почему-то специально и настойчиво искал в своей библиотеке и которая удивительным образом сразу попала мне в руки, едва я оказался в отцовской комнате на Петергофском:

В ночь со 2 на 3 октября 1994 года увидел странный сон, точнее не сон, а нечто иное: Кто-то в священных одеждах, спокойных, неярких тонов, говорил со мною (или для меня), о настолько важных и нормальных вещах и понятиях, что они сразу же, минуя память, уносились в глубину души; когда-то все это я вспомню, а из этой ночи запомнилось, что Он говорил со мною, словно я архипастырь. И одет я был необычно – в облачение зеленого тона, чуть затемненное.

Спаси Господи!

Отец умер в пятую субботу Великого Поста. Икона Богородицы «Аз есмь с вами и никто же на вы», известная еще, как Леушинская, пока не прославлена на Руси, но уже неофициально почитается именно в этот день. Богородица с этой иконы вложила отцу в сердце слова, ставшие его девизом на все последующие годы: «Хватит разговаривать! Делайте хоть что-нибудь!» Отец очень не любил болтунов, но зато мог многое простить настоящим делателям, пусть даже и заблуждающимся на его взгляд в каких-то моментах. Таким он при надобности искал способы помочь, подсказать, а  если видел тщетность такого действия, то уповал на Господа – Бог поправит этого человека, он – хороший!

Если меня попросят назвать двух самых дорогих людей для Михайлова Владимира Алексеевича, то я без колебания и задержки назову их – Иоанн Снычев и Иоанн Миронов – добрые пастыри, от Бога наделенные апостольскими качествами – ободряющие и вразумляющие, «ловцы человеков».

За день до смерти отца, протоирей Иоанн Миронов, всенародно любимый батюшка, отметил пятидесятилетие своего служения, на которое его, Васю Ермакова и Толю Малинина – семинаристов, когда-то благословил его духовный отец Серафим Вырицкий, а тому, еще купцу Василию Муравьеву подарил Леушинскую икону великий пастырь Иоанн Кронштадский.

О батюшке Иоанне – духовном отце моего родителя, моем духовном отце – хочется сказать особо.

Пастырь добрый. Мудрый Старец. Святая простота. Наше ВСЕ.

Уже недавно я, по очередном приезде в Питер, после церковной службы сидя на трапезе, посетовал  своим братиям во Христе на то, как тяжело и одиноко приходится мне дома, в Новгороде и как им-де славно тут живется.

Сказал и осекся. А ведь они-то… тоже не даром получили – храм, и радио, и батюшку такого. Сколько пришлось барахтаться приснопамятной лягушке, прежде чем она сбила из молока масло и тем спаслась. Сколько трудов и молитвы лежит в основании этого прихода.

И, я думаю, не обидится на меня батюшка наш дорогой, если скажу: ведь он ни что иное, как зеркало, в коем отражается то лучшее, что есть в нас самих, в нас грешных и ничтожных. И мудрость Старца заключается прежде всего в том, что он не препятствует нам проявлять свои лучшие качества, а, наоборот, помогает.

– Гляжу я на вас, мои хорошие, и радуюсь за то, что вы пришли сегодня в Храм святой и так любите Господа нашего Иисуса Христа!

13-ого апреля 2006 года

Я вернулся после похорон отца в Новгород, пошел, желая утешиться беседой с близким по духу человеком, к директору строительной фирмы «Инжстрой» Алексею Георгиевичу Родионову. Они как раз планировали очередную акцию по установке Поклонных Крестов в Старорусском районе – так же родном для отца, ведь он здесь, в поселке Новосельский, начинал свою трудовую карьеру после окончания вуза – на авторемонтном заводе.

Должен признаться, что меня даже сперва слегка смутило будто спокойное отношение к известию о смерти Михайлова Владимира Алексеевича со стороны Родионова, не так давно, но тесно сошедшегося с моим родителем. Но я быстро утешился, когда он сказал мне: «Не унывайте, Андрей Владимирович! Владимир Алексеевич теперь в таком обществе, что наши с вами дела резко в гору пойдут! Вы представляете – чуть у нас сложности в Окуловке, отец ваш к Владыке (Иоанну Снычеву – прим. автора), а тот… к самому Спасителю!»

Ой,ты, Вера Русская – простая, чистая, свободная от мудрствования, а потому – всесильная! Я невольно улыбнулся, а потом… весь сжался, уловив из разговора директора с православным подчиненным, что на одном из запланированных к установке под Старой Руссой,  крестов Родионов, пока еще колеблясь, размышляет – не прикрепить ли Леушинский образ «Аз есмь с вами и никто же на вы!»

– Алексей Георгиевич, миленький! А когда Вы планируете установку этих крестов?

– А что? Да вот хоть завтра!

У меня перехватило дыхание.

– А Вы знаете, какой завтра день?

Тот заглянул в православный календарь, лежащий на рабочем столе.

– Мария Египетская?

– Нет, Алексей Георгиевич! Не только! Завтра день рождения моего отца! Дело в том, что… – я достал из нагрудного кармана паспорт, в который была вложен снимок иконы из Высокого Острова. Это была икона «Похвалы Божьей Матери», похожая на «Аз есмь с вами…», но отличающаяся некоторыми мелкими деталями, да Богородица на ней была писана в полный рост.

– Эта фотография была вложена в отцовский паспорт вместе с медицинским страховым полисом. Я получил документы после его смерти. А умер папа, Вы знаете, на Леушинскую…

Не в привычках Родионова делать восторженные глаза и видимым образом умиляться. Но на другой день к вечеру он позвонил мне на сотовый телефон и сквозь шумы, трески и отключения прокричал:

– Мы на «точке». «Изделие» установлено!

Сейчас, когда я пишу эти строки, Алексей Георгиевич уехал на Кавказ. На Орловщину и в еще какие-то мне пока неизвестные регионы ушли машины с новыми «изделиями». Один крест – шесть с половиной метров, повезли на специально заказанном «МАЗе». Сложный человек, неоднозначный – этот Родионов! Но какие дела делают он и его товарищи! Отец его сильно уважал.

…Вчера была Радоница. Я попросил Юрия и мы, два брата, вместе с его женой Еленой проехали, сперва на могилы сродников, а затем к нашим дорогим с отцом покойникам – священнослужителям.

Протоиерей Александр Ильин. Рождественское кладбище. Слева за алтарем каменный крест, на могиле кем-то принесенные пасхальные яйца. Этот пастырь добрый был сослужителем и духовным отцом другого замечательного батюшки, протоиерея Анатолия Малинина.

Протоиерей Анатолий Малинин. К нему за руку привел меня отец. Он стал моим первым духовником. Увы, не будучи достаточно воцерковленным человеком, я стеснялся лишний раз с ним посоветоваться по своим неофитским проблемам. А теперь и не получится – по крайней мере, явным образом! Батюшка умер на два года раньше отца, на неделю позже по церковному годовому кругу – на Вербное. Простой деревянный крест на погосте Варламо-Хутынского монастыря, слева за алтарем Преображенского Собора, в котором лежат мощи Преподобного. На кресте – простенькие же иконки, на могилке – те же пасхальные яички.

К чему я вспомнил этих праведников теперь?

Да все потому же: Новгород, Боровичи, Окуловка, Старая Русса, Санкт-Петербург, Гатчина, Вырица. Удивительная, слабопостижимая связь, но прикровенно гармоничная и укрепляющая в Вере. Их судьбы тесно переплелись с нашими. Эти люди стали мне родными и близкими – ближними – к ним обращаюсь в минуты скорби, к ним и к отцу. Верю, что они теперь вместе навечно. И верю, что ждут нас, своих деток. Ждут и молятся.

Конечно! – было бы удивительно, если бы человек, органично живущий в Православии почил в «никакой день», без «никакой» привязки к географии и календарным датам. Так ведь этого и не должно быть! На то он и человек! Так ткется мистическая сеть. Так растет Дерево Жизни – где-то невидимо корни подают животворящие соки, непрозрачный для любопытного ствол, а на нем – ветки, ветки, а на тех – веточки, веточки, веточки, а на них – листочки, листочки, листочки, листочки!

Здорово!

Из дневников отца.

15.12.1981

Я постоянно чувствовал свою ущербность интеллигента 1-ого поколения. Я многое сумел в своем самовоспитании. Однако, как у спортсменов, так и у любых других общественных объединений должна быть «школа» – базис, на котором строится объект созидания, не важно – штангист ли это, философ или инженер. У меня недоставало такой «школы» – памяти предков!

Не случайно я сейчас работаю над «Ушкуем» и другими подобными вещами. Для самовыражения мне нужна родословная, ощущение, что я не сам по себе. Что я – длинная, живая цепочка, точнее  одно из ее звеньев. И что я не исчезну  просто так, за здорово живешь. Потому что я произрастаю из чего-то доброго, важного и жизнестойкого. И из меня, в свою очередь, уйдут в жизнь новые ее импульсы. Здесь я вовсе не говорю о прямых потомках. Вопрос гораздо добрее к живущему человеку – он остается жить в будущей жизни, если ей отдал частицу своей души, желательно, конечно, биологическое продолжение,  но вовсе не исключается , а вовсе наоборот – непременно обязательно продолжение духовное.

Я ищу своих предков, чтобы передать их своим потомкам. Как я уже говорил, на этом пути я оказался в одиночестве.  Но еще не все потеряно. Накопленные семена, если они живые, могут прорасти и спустя время.

Я не очень верю даже в то, что сыны захотят когда-нибудь прочесть мои записи, если они сохранятся. А именно для них я и пишу!

Не очень верю.… Не хочу, чтобы кто-то думал, что пытаюсь самообеляться – ведь я достаточно самокритичен в своих записках, точнее – искренне раскаян. Но и не желаю, чтобы отцовские записи из далекого 82-ого трактовались превратно. Здесь «не очень верю», на мой взгляд, следует понимать, как Евангельское «Верую, Господи, помоги моему неверию!». Потому что дальше написано: «Жить без веры в такую возможность – немыслимо!»

Я бы многократно написал эти слова… И напишу, пожалуй.

Жить без веры в такую возможность – немыслимо!

Жить без веры в такую возможность – немыслимо!

Жить без веры в такую возможность – немыслимо!

Батька, батька! Как я люблю тебя!

«…именно для них я и пишу!»

Спаси, Господи, отец!

Накануне Вознесения Господня я «случайно» попал на сельское кладбище в Крестцах, где рядышком захоронены дорогие бабушки – Мария Андреевна и Антонина Алексеевна Михайловы. На их могилке прутики вербы, принесенные, видимо, кем-то из сродников в Вербное Воскресение. Принесенные в девятый день отцовой смерти, они прижились в могильном холмике – выбросив зеленые листочки, пока еще не развернувшиеся – вопрос времени.

«Накопленные семена, если они живые, могут прорасти и спустя время.»

Кто-то спросит – почему Владимир Алексеевич при такой его склонности к духовному не сделался священником?

Ответ прост – священниками не делаются. В священники рукополагают.

Другой вопрос – хотел ли он быть священником?

Я знаю, что было время – хотел. Но он тогда уже знал, что самовольно подобные решения не принимаются. Начал отец с того, что спросил совета у нашего дорогого батюшки – протоиерея Николая Гурьянова с острова Талабск (более известного ныне по названию рыболовецкого колхоза имени красного активиста прибалтийского еврея Залита). Тот отослал его к архиерею – Митрополиту Санкт-Петербургскому и Ладожскому Владимиру.

Встреча состоялась 31 марта 1997 года. О результатах встречи – передаю дословно из отцовской тетради № 38.

В кабинете Митрополита Санкт-Петербургского Владимира в Лавре побывал  Владимир Михайлов. Разговор продолжался минут 40.

Итоговые благословения:

1. Архипастырское благословение на трезвенную и просветительскую работу среди мирян.

2. Благословение на организацию православных общин для оказания посильной помощи в трезвении с кратковременным пребыванием  в общежитиях при приходах.

3. Не стремясь к прямому воспитательному воздействию на пьющих и курящих священников, помогать нуждающимся косвенно, т.е. в форме добрых советов, литературы, а при нужде и письменного сообщения Архипастырю о неблаговидных действиях священника, если они имеют место.

4. С одержимыми и бесноватыми работать на психологическом уровне, как положено мирянам, не прибегая к отчиткам.

5. Учитывая возраст и невозможность учебы, а также пройденный жизненный путь, Владимиру Михайлову не дерзать на рукоположение, остаться мирянином и так служить Богу и Церкви.

17 февраля тысяча девятьсот девяносто третьего года на это служение впервые благословил его Владыченька – Митрополит Иоанн Снычев.

Когда Владыка ушел ко Христу, отец, дело прошлое, приуныл – и  дела общественные не клеились, и здоровье пошатнулось… и детки искушали. Он, грешным делом, помышлял – а не оставить ли настоящие труды, не скрыться ли где «вдали от шума городского».

Далее, я приведу выдержку из его книги «Встречи с Владыкой Иоанном»:

«4 мая 1996 года волею судьбы я оказался у церкви Трех Святителей на 6-й линии Васильевского острова. Я зашел в храм, помолился, приложился к иконам и подошел к книжному стенду, на котором увидел книгуВладыки Иоанна о митрополите Мануиле Лемешевском.

Я взял ее в руки, хотя и не предполагал покупать. Раскрыл – и замер: на титульном листе стоял автограф митрополита Иоанна. Я четко понял, что таким образом Владыка предостерегал меня от неправых планов уйти от послушания в трезвенной работе.

Показал раскрытую книгу свечнице. Она опешила и принялась перелистывать другие его книги, но, естественно, нигде не нашла подобного автографа. Я заплатил положенные деньги и в страхе Божием покинул церковь.

У меня уже было несколько автографов на книгах и фотографиях митрополита Иоанна, поэтому его подпись я знал хорошо. Он всегда подписывался – «Митр. Иоанн» и ставил дату. В этой книге вместо обычного титулования «Митр.» был четырехконечный крестик и знакомая подпись «Иоанн», дата указана не была.

Естественно, что после такого внушения о моей отставке речи уже не было. Вот так Владыка Иоанн еще раз призвал меня заниматься делом, которому я до сих пор и служу. Жив Господь!»

Владыка с того Света ободрил и направил его; отец исполнял свое служение до самого конца.

Наверное, мир мистический был бы окончательно отделен от нашего – физического, если бы не ПАМЯТЬ, которая служит чудесным мостиком, соединяющим живых и мертвых. Реально соединяющим! И питающим, естественно – как корневая система, существующая неявно, но эффективно для всего разнообразия растительности. Конечно, я опять повторяюсь, но ведь это основополагающая мысль – и в этой книге, и отныне в моей собственной жизни.

С тех пор, как я обратился в Вере отцов, за моими  плечами безконечными рядами  встали предки. Их лики прекрасны и сила их безмерна. Жизнь моя обрела смысл, направление.

Июль 2003 года

Отец очень любил притчу о Сеятеле. Он часто повторял: «Сеять надо!»

Уже будучи сердечником, таскал тяжеленные рюкзаки с православной литературой, иконками, крестиками, гостинцами. И меня заставлял – когда мы поспешали на екатеринбургский поезд (в июле две тысячи третьего – на Царские дни), у моей сумки от веса содержимого оборвались плечевые ремни. Стояла жарища, я ковылял потный, как барбос и немножко сердитый на отца – вечно он со своей макулатурой! А тот прет еще больше меня, довольный – к своим едет!

Екатеринбург. Трапезная на приходе Храма Александра Невского. Братская трапеза – чай, печенье, конфеты, беседа. Я, как сын Жириновского, сижу на одном из лучших мест и «молчу в тряпочку» – старшие выступают. Дают слово моему родителю. Тот встает и в своих лучших традициях начинает критиковать организацию братской трапезы и некоторые местные методы трезвеннической работы. Я сижу ни жив, ни мертв – батя мечет громы и молнии в гостях, в чужом городе. Я вижу, что хозяевам это сильно не по нутру, а отец аргументировано, но безпощадно «делится опытом».

Я энное количество раз был уже раздражен его высказываниями по какой-либо теме в личном общении и энное же количество раз позднее признавал его правоту, иногда через значительный промежуток времени, потребный для ее осознания.

Так случилось и теперь. По окончании трапезы с нами доброжелательно распрощались, но назавтра, на вокзале отец тщетно посматривал из окна вагона – никто из почитателей не пришел проводить своего «питерского коллегу и учителя». Пришел один человек, но другой, кого отец вовсе не ожидал – из другого лагеря, но, думаю, что он тогда сделал свой первый шаг в определенном направлении.

А «свои» не пришли – не смогли тогда. Но смогли потом… когда поняли, поразмыслив, что Владимир Алексеевич, в общем-то, пожалуй что, наверное, возможно и в чем-то прав.

Сейчас, когда его нет, думаю, что многие приходят к такому осознанию.

А ведь и, правда…

Правда в том, что он был обыкновенный человек. Правда и в том, что он был человек необыкновенный. И опять же здесь нет никакого противоречия!

А величие Духа в том и заключается, как я это понимаю и утверждаю, чтобы суметь подняться над собой – обыкновенным.

Я спросил у батюшки Иоанна (Миронова) – можно ли, чтобы дети несли родительский гроб. Тот ответил: «А кому же еще!»

Владимира Алексеевича Михайлова в последний путь несли взрослые внуки.

Еграшата сегодня имеют на себе крестики; носят на красивых цепочках и, пока, не многим более того. Так ведь не должно унывать! – остается надежда, даже уверенность на обретение рода,  на его спасение, потому что я слышу голос отца через годы:

«… Я НЕ САМ ПО СЕБЕ… ДЛИННАЯ, ЖИВАЯ ЦЕПОЧКА, ТОЧНЕЕ  ОДНО ИЗ ЕЕ ЗВЕНЬЕВ. И НЕ ИСЧЕЗНУ  ПРОСТО ТАК, ЗА ЗДОРОВО ЖИВЕШЬ, ПОТОМУ ЧТО ПРОИЗРАСТАЮ ИЗ ЧЕГО-ТО ДОБРОГО, ВАЖНОГО И ЖИЗНЕСТОЙКОГО. И ИЗ МЕНЯ, В СВОЮ ОЧЕРЕДЬ, УЙДУТ В ЖИЗНЬ НОВЫЕ ЕЕ ИМПУЛЬСЫ».

ЖИТЬ БЕЗ ВЕРЫ В ТАКУЮ ВОЗМОЖНОСТЬ – НЕМЫСЛИМО!

Жив Господь!