Житие блж. Матронушки


Молитва Святой блаженной Матроны Московской
(
19 апреля / 2 мая)

О блаженная мати Матрона, душею на небеси пред Престолом Божиим предстоящи, телом же на земли почивающи, и данною ти свыше благодатию различные чудеса источающи.  Призри ныне милостивным твоим оком на ны, грешныя, в скорбех, болезнех и греховных искушениих дни своя иждивающия, утеши ны, отчаянныя, исцели недуги наши лютыя, от Бога нам по грехом нашим попущаемыя, избави нас от многих бед и обстояний, умоли Господа нашего Иисуса Христа простити нам вся наша согрешения, беззакония и грехопадения, имиже мы от юности нашея даже до настоящего дне и часа согрешихом, да твоими молитвами получивше благодать и велию милость, прославим в Троице единого Бога, Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков.  Аминь.

 
 


 


Добро пожаловать
на страничку Сестричества блж. Матронушки
церкви прп. Серафима Саровского
 

 


 

 


На страничку прихода

Наши Новости

Церковная лавка

Стихи и проза

 


 

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

В недавней программе «Новостей» прозвучал сюжет о том, что в последнее время много стало людей, странным образом позабывших свое прошлое.

Люди эти лежат в клиниках страны, стараясь вспомнить – кто они и откуда, а врачи их содержат – до тех пор, пока им эти случаи интересны с точки зрения врачебной практики.

Я посмотрел с любопытством, и не более того.  Но по прошествии времени, размышляя, вдруг пришел к мысли, которая в общем-то уже давно скиталась в моих подсознательных недрах, а сам-то я  – кто? Сам-то я – откуда?

Я скитаюсь по непонятной мне жизни, бреду в неизвестном направлении, но где тот пункт А, из которого я вышел? И где тот пункт Б, в котором меня ждут?

Ждут?

Много легче стало, когда принял для себя Православие. Но и много сложнее. Увы, все мы Фомы неверующие. Увы, слишком много всяческих указателей торчат на жизненных перекрестках! Какие верные? Как не сбиться с пути истинного и вернуться туда, откуда убрел безпамятно и безразсудно – домой!

Вот она, со сказок знакомая, развилка – на три стороны. Направо пойдешь – страдать, налево пойдешь – страдать, прямо пойдешь – наслаждаться. И иду прямо, до следующей развилки.

А там – те же вопросы. И дальше, дальше… А там, наконец, развилка, на которой все три таблички одинаковые – страдать, страдать, страдать. И безконечный путь в муках. Пострадать нужно было раньше, сейчас бы отдыхал.

Да, я – Адам. И ты – тоже Адам, просто забыл об этом. На мне многовековые гири грехов, на мне пуды мертвой кожи, которые некогда были здоровой тканью. Я – инвалид, физический и нравственный. Ты – тоже, не обольщайся!

Страшно хочется обличить Еву. Но, как некогда Адам упустил ее из виду, а Змей тут как тут, так и теперь нужно нехотя признать, что Еву мы же и упустили. И даже сами говаривали одобрительно на партсобраниях: «Во, шпарит девка за емансипацию!».

Сегодня Ева в штанах, с сигаретой, с банкой пива и рожать не хочет. Грустный юмор получается. Отвечать нам перед Создателем. С нашего ребра сделано.

Ниже пойдут рассказы, если они у меня получатся, заметки. Пишу, потому что хочется зафиксировать на бумаге то, что обрывочно всплывает и может снова уйти; что трогает и кажется осмысленным. Я уже говорил, что с Памятью плохо у меня. А домой хочется. Может это и тебе как-то поможет, другой Адам? Ева?

 

ПОМИНАНИЕ

Одним из первых моих благих намерений при воцерковлении ста­ло желание            больше знать о своих предках. Прежде отца я слушал плохо. Теперь он проживал в другом городе, и жданные встречи с ним – прежним язычником, ныне пришедшим к Истине   – были плотно заполнены полезной информацией, в которой я уже сильно нуждался и сделался го­тов принимать. Прежние занятия – «правильное» пиво, мобильные телефоны на парапетах бильярдных столов – меня более не привлекали. Рецидивы случались, конечно, но и то – из лучших побуждений, по собственной глупости новоначального, дабы резко не оставлять друзей. А глупость в том, что это равнозначно готовности «за компанию» сигануть в колодец со всеми вытекающими послед­ствиями. Ничего общего с благородным мотивом «…за други своя…» такие вещи не имеют.

Мои старые друзья бодро шутят: «Не погрешишь – не покаешься!». Менее бо­дрые из них говорят, что они «еще не созрели». И «активных греш­ни­ков», и «незрелых огурцов» я изредка посещаю, но с ними пью лишь чай, на провокации стараюсь не нарываться, на вопросы отвечаю, как могу.

О чем то бишь я? Как человек современный недурно владею компь­ютером. В обоих смыслах – и умею, и имею. Материалы о своих сродниках, по мере их накопления, я сохраняю в самой новомодной форме – на жестком диске электронного помощника. С течением времени подобрался приличный архив – жизнеописания отдельных родственников, генеалогическое древо и даже кой-какие фотографии. Это явилось для меня очень хорошим заполнителем высвободившегося от дурных пристрастий времени.

К описываемому времени я уже посещал церковь, однажды причастился, несколько раз подавал записочки о здравии и упокоении самых близких своих. От отца я узнал, что записочки эти весьма существенным образом могут улучшить положение людей, за которых поданы, особенно покойников, которые уже сами не в состоянии о себе позаботиться. Они могут лишь уповать на живущих, на нас с вами.

Так вот! – с самыми лучшими намерениями я распечатал на принтере весь реестр имен своих сродников из электронного архива, поделив на живых и мертвых. Причем, не особо рассчитывая на Божье всеве­дение, все это изготовил с полными ФИО – фамилиями, именами и отчествами. Я полагал, что таким образом убиваю двух зайцев – под­сле­по­ватым батюшкам будет легче зачитать на Проскомидии подан­ные имена, а в небесной канцелярии быстрее разберутся – кого именно нужно отправить «с вещами на выход» из адского заточения.

Получившиеся два солидных списка, я с гордостью понес в храм, предварительно снабдив сверху (как человек грамотный) восьми­конечными крестами, в глубине души рассчитывая на похвалу со стороны женщины-свечницы.

Она же почему-то посмотрела на меня, как на ненормального. Сейчас-то мне смешно и немного стыдно вспоминать и тот случай, и то, как долго, в полумраке Собора, переписывал я тупым коротышкой-карандашом на четвертушки бумаги своих дорогих сродников поименно – отделениями по десять человек. Упокой, Господи, души усопших родителей* моих, а меня грешного прости!

 

*Родители – все усопшие сродники.

 

ДЕВУШКА

В ультрасовременном вагоне скоростной электрички лечу в Питер. Раздвижные стеклянные двери, плас­ти­ко­вая отделка косми­ческого салона, мягкие кресла и расфуфыренные пассажиры – все наводит на мысль, что «Die Handlung spielt in Europa» – действие происходит в Европе (нем). Отчего-то грустно.

Во народ мы, русские! Когда приходится совершать ездку район­ного масштаба в раздолбанном «ПАЗе» среди мужиков, прочно пропахших табаком и перегаром, энергичных бабушек, стремящихся поставить на чужие колени корзину с огурцами, когда из незакры­вающегося люка с потолка течет на голову так, что в салоне приходится открывать зонт и слушать матюги по этому поводу, времени на грусть не остается вовсе. Здесь, в электричке, есть.

Я относительно молод и привлекателен, прилично одет. Поэтому девушка, сидящая на соседнем кресле, не относит меня в разряд абсолютно безынтересных. Это я сознаю по нескольким небрежным взглядам, мимолетно брошенным в мою сторону.

Отсюда следует, что если захочу, то вправе завязать разговор, а уж если смогу его правильно повести, то заимею и дополнительные права. В третьем вагоне, скажем, есть бар...

Это отнюдь не значит, что на мне свет клином сошелся. Аналогичные права имеет, пожалуй, вон тот румяный паренек напро­тив, в замечательно голубых джинсах с модной жестянкой «Охоты» в руке. Лениво прихлебывает из нее и так же лениво поглядывает на мою соседку, осознавая свои права.

Но у меня шансов больше. Я старше, паренек молод – лет двадцати. А дианы, вышедшие на тропу охоты, четко знают, что взрослые дядьки посолиднее себя ведут во всех смыслах. И где гарантии, что у паренька в его кожаной сумке не лежат еще пяток банок пива, употребив которые, он запросто может превратится из средней руки кавалера в надоедного мальчишку.

Девушка совсем юная. Она очень красива, у нее светлые длинные волосы, прямой небольшой нос, припухлые губы, здоровая кожа лица, минимум косметики на нем, что предполагает наличие определенного вкуса. Но на ее личике уже присутствует незримый ярлычок. Это не та женщина-Лада, которая встретит суженого, полюбит, станет хранительницей очага. Это – товар с некоторыми потребительскими качествами. Потребить эти качества вы сможете, если товар оплатите и будете далее его надлежащим образом использовать и !!! – сохранять!

Одежда девушки – брючки и кофточка, рекламирует то, что реально имеется в наличии; подчеркивает, выделяет – информирует потенциального покупателя о его возможных выгодах. Остроносые, непрактичные  сапожки, наманикюренные пальчики предупреждают, что товар рассчитан строго на ограниченный круг пользователей. Журнал «Лиза» в руках девушки, откуда глядят старые мальчики «а ля Бельмондо» с фальшивыми зубами и неестественным загаром, уточняет перечень встречных требований. Но, в принципе – торг возможен!

Я относительно молод, но и пожил достаточно, чтобы иметь дополнительные преимущества - печальный опыт. Я когда-то уже выбрал жену по сходным критериям. Мне хотелось привлекательную. Я не учел, что она будет привлекательной не только для меня, а немудреный ассортимент ее принципов не гарантирует мне спокойной семейной жизни.

Я смотрю на это нежное создание и вижу два варианта. Первый – она попадает в руки опытного пользователя, и он без лишних эмоций забирает себе ее красоту и молодость. Второй – она бульдозером едет по жизни простака, оставляя за безжалостными гусеницами полосы мертвой глины. В любом из этих случаев она не будет счастлива. Но для того, чтобы говорить о счастье, нужно прежде договориться о терминах. Что такое счастье? Ей, этой девочке, тысячу лет не нужно моего счастья. У нее счастье свое.

С этим счастьем «успешные» люди иногда прыгают с высоких крыш, а чаще живут, упорно убеждая окружающих своей внешней упаковкой в собственном благополучии. Благо-получии! Что за благо они получили?

Когда-то, еще девочкой, эта девушка знала подлинное счастье. Это – солнце, руки матери, вода, хлеб и многое другое, без чего действи­тельно нет жизни.. Но не утратила ли она ценность этих понятий, уравняв их с деньгами, машинами, одеждами, признанием?

Будьте как дети! – насколько сложно уразуметь эту простую мудрость, дающую ключ к реальному осознанию подлинных цен­ностей. Как мне жаль эту девочку, как хотелось бы ошибиться в своем о ней раз­суждении.

…Девушка вздыхает, поправляет волосы, поднимается с кресла и, прихватив сумочку с мобильником, специальной походкой идет в на­прав­лении третьего вагона, в бар. Охота продолжается.

 

ВСЕ МОИ ДЕТИ

Маша опять капризничает. Нет, гулять она любит, но ни в какую не хочет надевать розовую шапочку.

  – Машенька, – уговариваю я, – на улочке холодно. Весна еще ненастоящая.

 – Весна не бывает ненастоящая! – мудро отвечает моя пятилетняя дочурка – Не хочу шапочку!

Гриша терпеливо ждет у входной двери. Вероятно, он не был бы так терпелив, если бы не увлекся интересным делом  - рост и интеллект трехлетнего малыша уже позволяют ему осознанно поворачивать ключ в замке, извлекая щелкающие звуки. За его занятием также внимательно наблюдает кот Васька, оставив на время даже нализывать лапу.

Вдруг дверь распахнулась, и в проеме возникло возбужденное лицо моего старшего сынка – Антона.

 – Папа, скоро вы в конце концов соберетесь? Мама уже из парик­махерской вернулась.

С гулким топотом по всем этажам лестничной клетки, мальчи­шеским смехом и затяжным Машенькиным хныканьем мы спускаемся вниз, где нас встречает Татьяна Николаевна  – моя жена, с роскошной прической на голове и несколько недовольным выражением лица.

– Тебе, Коля, ничего доверить нельзя! Зачем ты одел Маше эту дурацкую шапочку! – накинулась она на меня.

Машенька моментально стягивает с головы шапку и победно смеется, оголяя реденькие зубки.

– Холодно же еще, Таня! – недоумеваю я, зная, насколько щепетильна моя супруга в этих вопросах.

 – Но не эту же… В этой у нее голова взопреет. Надо было беленькую одеть.

Погода не располагает к конфликту, апрельское солнце отражается в зеркальных лужах, в воздухе по-весеннему пахнет свежим огурцом, а дворники, поддавшись настроению праздника, убрали прочь с асфальта пачки из-под сигарет и пивные жестянки. Мы дружной семьей идем по родному городу в направлении парка. Прямо по курсу сияет золотой купол Софии, главного городского Собора, в который мы частенько теперь захаживаем. Зайдем и теперь.

Хлопотное это дело – быть главой семьи, состоящей в основном из малолетних шалунов. Миша, еще один наш сынок, по случаю выходного дня отдан на попечение одной из бабушек. Будь он здесь, шуму бы прибавилось пропорционально, но я таки жалею, что его нет с нами, что я поддался на уговоры тещи и жены, упросивших меня отпустить мальчишку на денек. Жалею, потому что очень уж мне отрадно видеть, как они меняются в лицах, становятся серьезными и сосредоточенными, когда заходят в Храм. Как они умилительно-неловко крестятся, как прекрасны их мордашки в отблеске свечей. Я люблю ходить с ними в Церковь. Я люблю выражение лица свечницы, когда она смотрит на моих детей. Я люблю отвечать на детские вопросы, которыми они меня неизменно засыпают, когда мы выходим из Софии. Вот и сейчас, только мы оказываемся на залитой солнцем улице, как Машенька, уже смирившаяся с розовой шапкой и находящаяся в самом благодушном настроении, вдруг огорошивает меня неожиданным вопросом:

– Папа, а если бы меня у вас не было, где бы я была?

Я хочу ответить ей как-нибудь шутливо, но у меня отчего-то вдруг перехватывает горло, я чувствую удушье, начинаю кашлять и … просыпаюсь.

Пробуждения бывают разные. Например, такие, которые к лучшему. Это когда тебе приснится кошмар – ты от кого-то бежишь, кто-то на тебя нападает. И когда ты, наконец, приходишь в себя, то с облегчением осознаешь, что это был  лишь сон и все неприятности, которые ты сейчас переживал,  лишь суть наваждение, ничего общего не имеющее  с реальностью.

Но бывают другие пробуждения. Мое настоящее пробуждение другое, страшное.

У меня нет Миши, нет Гриши и нет Машеньки. Мои дети, разорванные на кусочки, валяются на неведомой свалке. Они не пойдут со мной на прогулку.

Их нет.

Рядом тихо сопит во сне жена Таня. Тогда она сильно переживала, боялась, плакала, просила у меня совета. А я, малодушно не говорил «ни да, ни нет», но, терзаясь похмельем, хотел одного – чтобы она уже перестала плакать, припоминая, не осталось ли в холо­дильнике пива. А потом я подъезжал на «иномарке» к зданию роддома, но с другой, с обратной стороны – с той, откуда выходят женщины с серыми лицами и осторожными движениями. С таким же лицом выходила моя жена. Я выскакивал ей навстречу, распахивал дверцу, осторожно усаживал, вручал цветы, что-то преувеличенно бодро рассказывал, пытаясь ее лицемерно утешить, а сам прикидывал в голове, как сейчас отвезу ее домой, положу отлеживаться на диван, куплю каких-нибудь фруктов подороже, а сам поеду к друзьям и нажрусь в «верной» мужской компании до поросячьего визга. И затем, за невоз­можностью подступиться сейчас к жене, подкачусь, если сложится, к какой-нибудь девахе с полным моральным правом.

Так было три раза. Так я стал убийцей и предателем. Трижды убийцей своей семьи и трижды предателем ее. Я не просто не смог защитить свою семью – я сам открыл ворота врагу. Я должен отвечать за свой грех. Но, к сожалению, не только я.

Четыре минус три – один. В нашей семье один ребенок – Антон. Неплохой парень. Очень любит своих двоюродных братьев и сестер. Он не виноват в грехах своих родителей. Но я теперь отлично понимаю, почему ему предстоит за эти грехи пострадать. Он может пострадать поменьше, но это зависит от нас с Таней.

Пока она спит.Но я уже проснулся. Я затепляю лампаду перед образом Божьей Матери. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистая Твоея Матери и всех Святых, помилуй нас!

 

ПРИШЕЛЕЦ

Я стою на автобусной остановке в ожидании своего маршрута     и меланхолично созерцаю серую картину городского бытия – заплеванный асфальт, на нем – смятые сигаретные пачки, вы­валившиеся из переполненной урны, пока не подобранные бомжами – санитарами города, опорожненные алюминиевые банки из-под «правильного» и неправильного пива, пригорюнившихся в ожидании неминуемой зимы голубей, и горожан с помятыми с утра лицами, источающих самим себе уже опостылевшее амбрэ вчерашнего праздника души.

У меня в руках сумка со спортивной амуницией: кроссовки, шорты, майка – все для  волейбольной схватки. У меня есть все основания для личной радости: ничего не болит – ни голова, ни совесть.. Но грусть и жалость  – вот они! – пришли как-то вдруг.

Меня ждет специфичный запах спортивной раздевалки, бодрые лица приятелей, веселые разговоры – словом, другой мир!

Да, другой мир! Сейчас я  ощущаю себя пришельцем, нелепо торчащим у ларька, буквально изобилующего «товарами первой необходимости». Хорошо, что внешне я не сильно отличаюсь от окружающих – та же турецкая куртка, та же вязаная шапочка на глаза, разве что тупоносые ботинки подгуляли – сознательно отстаю от моды. Но, в общем, за своего сойду – а то еще, чего доброго, земляне анни­гили­ровали бы меня чем-нибудь по голове.Стою и грустно наблюдаю.

Вот шествует семья – наверное, на «культурное мероприятие» – все из себя в рыночном импорте. Впереди глава семейства – во рту сигарета, локомотивный дым ветром относит назад, заставляя слегка морщиться, видимо, уже привычную жену. А вот дочка-школьница в яркой вязаной шапочке, возможно, не обвыклась. Она морщится гораздо заметнее и канючит,  явно не в первый раз: «Ну, папа!»

Папа невозмутимо отвечает : «Дыши в сторону!»

Паренек по мобильному телефону «забивает стрелку». Требует, чтобы были новые «телки», водку обещает привезти. Смачно, со ржачкой, рассказывает о том, как «ломалась» Катя в пятницу, ушла сегодня утром. «Родаки» ее «замочат».

Бросив унылый взгляд на глянцевые женские груди, украшающие витрину бывшей «союзпечати», рыжий таксист спешно покупает «Антиполицай» – к его «Ауди» подошли клиенты.

Углядев рядом с моим ботинком невылущенную семечку, насто­роженно крадется крупный голубь, но невдалеке встали и спугнули его, продолжая оживленный разговор, две наштукатуренные особы сред­него женского возраста. Они – подруги, одеты тоже не с «Больше­вички», волосы солидарно «убиты» фиолетовой химией, рядом самопроизвольно топчутся маленькие детки, модно «при­кинутые» и вполглаза наблюдаемые, чтобы не лезли на проезжую часть.

Обрывки подслушанного разговора поведали мне, что одна из мамаш заночевала у другой, потому как живет где-то не очень близко, ав­то­бусы туда ходят не очень чтобы часто, муж объелся груш, а тем для разговоров накопилось очень много. И сейчас мамаша-гостья еще толком не решила – хочется ли ей ехать домой, потому что воскресенье еще не кончилось.

Запаздывает и мой автобус, поэтому мне удается дождаться развязки – мамаши и дети уходят «назад в гости». Я слышу голос гостеприимной хозяйки: «Пойдем-пойдем! А чего нам – потрещим, покурим, пивка попьем!»

Мне хочется размашисто перекреститься, но я, опасаясь привлечь к себе недоброжелательное внимание землян,  рисую крест на ладони. Смотрю на золотой купол Софии, приподнятый над кремлевской стеной, и думаю: «Вот она, моя ракета! Я только что оттуда и в любой момент могу вернуться. А землян жаль! Очень!»

 

ВЫБОРЫ

Сотрудница рассказала такой интересный сюжет. В очередные выборы ей в почтовый ящик набросали предвыборных обращений от нескольких кандидатов в мэры. Принеся ту кипу домой, она  с ходу была атакована маленьким сынишкой, который заявил мамаше претензию.

– Ты, – дескать, – уже выбрала Ельцина,  Сама говоришь, ничего хорошего не вышло. Теперь давай я буду выбирать.

– Ладно, – сказала она, – бери эти листовки, внимательно изучи и прими решение. Я буду голосовать, как ты скажешь.

Сынишка сперва охотно и всерьез принялся за дело –  читал, даже, насупив брови, делал какие-то пометки. Но хватило его ненадолго, он приволок скомканные листки матери обратно.

– Ерунда! – сказал мальчик – Выбрать невозможно! – И побежал к сверстникам во двор – по настоящим делам.

А ведь, пожалуй, устами ребенка, как и много лет тому назад, все так же глаголет истина, господа!

 

И КУДА ЛЮДИ ЕДУТ!

В свой день Ангела – Андрея Первозванного вместе с отцом еду на Васильевский остров, в Андреевский собор. 13 декабря выпало на субботний день. Выходной, утро, но в метро достаточно людно. На следующей станции в вагон заходят двое мужичков пролетарской наружности. Лица малость помяты, но уже веселы – похмелье отступило после пива, а впереди еще полных два дня. Они полны оптимизма и даже неплохо относятся к окружающим.

– Толян! Гля! – благодушно возглашает один, прихлебывая из яркой банки «Балтики» – Народу-то! Во – чудаки! И куда едут! Ладно – мы с тобой, а эти-то!

Я какое-то время улыбаюсь, а затем вновь опускаю глаза на «Последование ко святому Причащению».

 

ЕРУНДА!

Мать со взрослым  сыном сподобились вместе прогуляться. Сын откровенно тоскует, но терпит, не желая огорчать «мамахен». Мать же необычайно довольна свалившимся на нее счастьем. На улице замечательно – мороз после оттепели разукрасил деревья драгоценным инеем, ветки причудливо изогнулись под тяжестью вчера еще мокрого снега.

– Сынок! Господи, красота-то какая! – восклицает мать в радостном возбуждении. Сын снисходительно смотрит на нее:

– Ерунда! Ты бы, мать, посмотрела, какую я вчера заставку «качнул» из Интера! Вот это красота!

 

РАЗГОВОРЫ

Работа наша чиновничья позволяет иной раз языки почесать в      своем родном коллективе. Вы уж простите, уважаемые налогоплательщики, за такую откровенность! Впрочем, на качестве самой работы это сильно не сказывается. Когда соображаешь, как половчее письменно ответить не совсем нормальной старушке на жалобу, то без чашки чая для просветления мозгов иной раз и не обойтись. А то, что старушки бывают ненормальные, так это, опять же извините, голая реальность. И не потому, что я закоренелый бюрократ, а напротив – из чистейшей практики вывожу. Но речь сейчас не о старушках, хотя, может, когда и до них коснемся. Старушки бывают замечательные, а ненормальность их разная случается. С иной ненормальности хоть пособие рисуй для молодого чиновника, такая, я вам доложу, классика в смысле смеси психологии и специфики спорного предмета.

Но об этом как-нибудь в другой раз! Нынче тема была другая. Дождались мы, пока чай заварится, вытащили карамель с пряниками и заспорили на такую вот тему – отцы и дети. Очень актуальную!

На нас сильно родители огорчались, не понимая, куда можно прийти с такой молодежью, на них – родителях (как я теперь, неожиданно допер) весьма искушались наши дедушки и бабушки: но что творится с этой нынешней порослью – так уж просто ни в какие рамки не лезет! Наука развилась до последней крайности в смысле потребления, и пусть штаны с электроподогревом так и не вошли в привычку у широких масс, но все остальное уж точно на электри­честве, виртуальное и нам непривычное и несвойственное. Сплошное баловство, а результатом – СПИД и наркота! На темы эти страшно волнуются на всех работах родители – и не только мы, чиновники, но при всем при том смущаются, предположим, пирсингом каким – а сами трудятся  увлеченно над клонированными селедками с увеличенным сроком хранения, не видя в том ничего пред­осудительного.

Социум подобрался у нас разномастный и духовно недоразвитый, хотя это и не мне грешному судить, но наши Троицу с Пасхой путают, а на Рождество лезут целоваться друг с другом, было бы что налить. Потому и копали неглубоко – родители виноваты или школа с улицей, то бишь – окружение, что такие у нас нехорошие детки. Мне ненавязчиво удалось-таки «перевести стрелки» на родителей, и, именно про родителей-то мы и завелись – я старался побольше молчать, но, каюсь! – получалось плохо, как у человека лишь едва церковного, но уже шибко вумного. Признаю по-честному, но ведь  не мог же я удержаться, слыша все ту же песню, которую сам  недавно громко исполнял – дескать, время дюже тяжелое, родители гробятся за пропитание – потому улица побеждает. И далее тому подобное – телевизор это зло, но зло неизбежное и потому полезное. Учителя однозначно теперь все плохие, что удивительно при всем при том, что сами мы такие хорошие – откуда же они берутся – от плесени, что ли!

Одна сослуживица наша пережила серьезную моральную травму – потеряла мужа и кормильца. Выделяю про кормильца особенно, потому что помимо вдовы молодой, оставил он еще двух деток малых, за будущее которых она как раз таки очень сильно переживала, опасаясь вышеупомянутых – дурного влияния улицы и недостаточного внимания со стороны учителей. Про свою же собственную недостаточность она или умалчивала, или даже ею гордилась, упирая на сверхзанятость. Опасаюсь опять же впасть в осуждение, но, регулярно наблюдая ее, могу с уверенностью отметить в виде ремарки, что на многочисленные праздники, строго отмечаемые в нашем дружном коллективе в полном их ассортименте – языческо-русско-советско-международные, она таки время находила и даже очень сильно уважала на них подзадержаться, опять же оправдывая эту слабость своей усталостью от повседневности одинокого бытия. Сам еще помню и знаю, что человеку нецерковному на практике очень сложно обитать без никакой отдушины, еще молодому телу грустно ворочаться в одиночестве на скомканной постели – и от всей души сочувствую, но услуги свои в этом смысле теперь  предложить и думать боюсь и не желаю! Не сужу, не сужу, а если и сужу немного, то прости Господи за столь страшный грех!

Но суть не в том. Внезапно вспомнив о покойном муже, сотрудница со смехом вспомнила его странную (на ее взгляд!) привычку, требовать к себе какой-то повышенной заботы и внимания. «Мой Сережа, – рассказывала она, – как поженились мы и зажили одной семьей, все какие-то странные желания выражал.

«Почему ты, Пуся, – обижается, бывало, – мне утром завтрак не готовишь? Я бы, дескать, кашку с утреца с удовольствием навернул».

Я ему отвечаю: а почему это я в свой законный медовый месяц должна в рань подыматься и тебе кашу варить! А он, к слову сказать, в это время институтскую практику проходил на заводе, вставал рано, мне же никуда не надо было. Так почему я должна с ним подниматься?»

Я смотрел на нее, клянусь, не с осуждением – тут уж точно нет! С жалостью глядел я на нее, али может еще – с непониманием. Серьезно она говорит? Да, как будто! Да и я ведь, грешным делом, не избалован на этот счет супругой.

«Он мне заявляет – моя мама всегда мне готовила завтрак!» А я ему – тут она как заново восхитилась тогдашним остроумным ответом – мне мама тоже готовила завтрак! А кто из нас кому что должен готовить, это еще вопрос…»

Пили мы чаи и в другие разы, но долго мне не давал покоя именно этот разговор. И уже потом, время спустя, все ж не утерпел я и спросил ее: «Скажите, Светлана Борисовна, если бы вдруг была какая-то возможность вернуть к жизни вашего Сережу, согласились бы вы каждое утро вставать в пять утра и готовить ему кашу?»

Она ответила мне сразу и не задумываясь. И ответ этот позволяет мне относиться к ней с уважением и надеждой, хоть она меня порой и не радует как непосредственно подчиненный мне по службе работник.

Но что такое наша работа! Она нужна, конечно, без  нее тоже не обойтись. Но ведь позволяет она нам иной раз языки почесать в своем родном коллективе.  Вы уж простите, уважаемые налогоплательщики, за такую откровенность!

 

Я – КОМАНДИР!

Первые дни нового года. Пусть не фанат я этого празднества языческого теперь, но и особо плохого в надеждах челове­ческих на лучшие перемены нет, наверное. Чего уж там злословить понапрасну! Да и ностальгия по детским ощущениям нет-нет, да и подкатит! Это, конечно, не Рождество Вани Шмелева, но тоже что-то доброе и светлое.

Например, елка в школе… Ее привозили вечером и тайно, чтобы побольше радости доставить детворе. Физрук Валентин Валентинович и учитель труда Петрович до поздней ночи безо всяких притязаний на сверхурочные стучали молотками и топорами в спортзале, устанав­ливая высоченное дерево. Мы, болтаясь по улице (дети тогда много гуляли), слышали эти звуки и знали, что завтра незыблемо состоится то, что происходит каждый год – радость встречи со сказкой.

А сказка эта ничто иное, как любовь. Нас взрослые любили тогда, я в этом убежден. Убежден также, как уверен в том, что сейчас любовь в дефиците. Дефицит любви пришел на смену советскому дефициту товаров народного потребления. Дефицит любви пришел с ликви­дацией Долга и воцарением Права. Но я не о том хотел…

…На «депутатские» каникулы жена повела проведать ее родителей. Посидели, попили чаю, поговорили за жизнь. Я вспомнил в разговоре про их соседа – дядю Колю, которому симпатизировал за золотые руки и безотказность и которого давным-давно не видал – как, дескать, поживает старик? Как его жена – тетя Валя?

 – Запил Коля «по-черному», – отвечал тесть – Даже из дома не выходит. Валя старая и болеет. Иногда добредет до нас, чтобы сходили за бутылкой, когда мужу совсем плохо.

Я предложил проведать их. Тесть согласился:

– Может вправишь ему мозги? Меня-то он не слушает!

Позвонив, долго ждали. Наконец за дверью зашаркали,  дверь слабо приоткрылась.

– Привет, Валя! – преувеличенно бодро произнес тесть – Где твой?

– Спит, где ж еще, – дребезжащим голосом сказала сильно постаревшая соседка, зашаркала-побрела перед нами обратно, потому что в узкой прихожей мы бы с ней, толстухой, не разминулись.

В двухкомнатной «хрущобе» Беловых сильно пахло котами, но котов у них, отродясь, не было. Это был запах мерзости запустения. Тетя Валя проследовала на кухоньку, а мы, не желая менять своих планов, пошли из «залы» в другую комнату, традиционно служившую спальней.

На несвежем постельном белье, запрокинув голову, лежал бомжеватого вида старик – тощий, весь в наколках на дряблых руках и груди. Я помнил его совсем другим – шустрым, озорным пенсионером.

Он спал некрепко, сразу открыл мутные глаза, зашарил по кровати, чтобы опереться и встать.

– Сейчас… сейчас, – бормотал он, – гости… дорогие! С новым… годом!

В комнате пахло еще тяжелее.

– Давай, Коля, подымайся, одевайся, – опять же неестественно весело сказал тесть, – а мы на кухне с Валей тебя подождем.

…Он на удивление быстро  пришкандыбал на кухню – в мятой пижаме, застегнутой не на те пуговицы.

– Ну-ка, – замахал руками на жену, не в силах внятно озвучить пожелание, – давай… это…

Тетя Валя равнодушно посмотрела на него:

– Не нукай, в холодильнике холодец, а бутылка твоя, эвон, на полу.

Сохраняя грозный, руководящий вид, дядя Коля слазил в холодильник, извлек грязную миску, гордо поставил на стол и извлек из-под него же початую бутылку водки.

Мы, насколько смогли доходчиво, объяснили, что не будем участвовать.

Дядя Коля несогласно мотал головой, он сохранил одно из золотых качеств русского человека – щедрость. А ведь в его положении эти оставшиеся «двести пятьдесят» воплощали в себе все сокровища мира. И этим он был готов, считал себя обязанным, поделиться. Я видел, что он мне искренне рад, рад настолько, насколько ему еще позволяли остатки разума.

Душа моя кипела и скорбела. Бедные русские мужики! Горемыки вы мои дорогие! Неужели не понимает тезка тети Вали, какие предприятия смерти открывает, какие ленточки перерезает, что благословляет своей губернаторской ручкой. Какие бюджеты наполняет и чем! Кровью, кровушкой простодушных тружеников! Ведь они же как дети малые, эти работяги!

Дядя Коля запихнул в себя рюмку, усилием какой-то там воли удержал внутри содержимое, взял в руки вилку, потянулся к миске, но передумал.

– Вы, это… давайте… вы-то… Андрюха…

Пришлось пригрозить, что уйдем.

Посидели, помолчали, не зная о чем говорить. Он, помалу, ожил:

– Как жизнь-то, парень? Давно уж тебя не видел.

Я сказал, что жизнь моя хорошая.

– Давай выпьем!

Я сказал, что не пью.

– А ты когда кончишь это дело? – строго спросил тесть у соседа.

Дядя Коля честно сказал, что не знает, когда кончит. И налил вторую. Выпил, но закусывать опять не стал. Немножко, будто, порозовел.

– Так выходит, дядя Коля, что не ты командир, а она, – вроде логично спросил я и показал на бутылку. Дядя Коля расправил плечи. Посмотрел на жену. Взял бутылку в руки.

– Не, не она! Я – командир! Я! – сказал и налил.

Мы ушли через пять минут. Дядя Коля провожал нас до двери и все повторял понравившуюся ему мысль:

– Я, я – командир!

Настроение у него было приподнятое. Под его командованием оставалось еще грамм сто с прицепом.

 

ПОРТРЕТ

На Невском проспекте, у Екатерининского сада всегда дежурят художники, готовые хоть с натуры, хоть с фотографии изготовить портрет. Образцы их творчества приставлены к чугунной ограде, с полотен смотрят на нас разные лица – грустные, веселые, задумчивые, вызывающие – но все красавцы, красавицы или чем-то необычные.

Я спешу, но все же на бегу заглядываю за плечо мужичка, держащего в руках фотокарточку. На снимке женщина среднего возраста и далеко не самой выдающейся внешности. Я вижу на лице художника, к которому обратился мужичок, скептическое выражение.

Невольно сбавляю шаг, оборачиваюсь.

Я вижу, что мужичку плевать на чужие ухмылки. Он хочет порадовать свою Дульцинею, он, видимо, ее очень любит. Он и сам-то не плейбой, одет невзрачно, но такой приятный, честное слово! Я вижу, как красавицы на портретах капризно завидуют его даме.

Иду дальше и невольно сочиняю красивую историю: Художник, поначалу неохотно, принимается за работу, а затем старательно, из чувства профессиональной гордости пытается  разглядеть в фотографии что-то важное и интересное. И ему это удается! Портрет провинциальной женщины становится его самой любимой работой. Он делает с нее копию маслом и помещает в центре своей рекламной экспозиции. Простота и естественность образа вызывают восхищение многих прохожих, в том числе профессиональных деятелей от живописи. Портрет тиражируется, становится всемирно известным. Женщину поначалу называют «русской Моной Лизой», а затем, устыдившись, просто «портретом Лизы».

Женщину на самом деле зовут Елизаветой. Она живет с мужем Михаилом, заказавшим этот портрет, в поселке Шимск Новгородской губернии. Он – шофер рейсового автобуса, а она – кассир на автостанции. Они любят друг друга, своих троих ребятишек. Живут сложно, но мирно, а если и ругаются, то по такому поводу – Лиза до сих пор не может простить Михаилу, что он «бухнул» в Питере тысячу рублей на какую-то дурацкую картинку и остался без зимних ботинок.

Больше всего Лизу удручает то, что ее – дурнуху, муж повесил на видном месте в доме, смотрит сам и соседям показывает. Лиза не знает, что ее портрет стоит денег, за которые мужу Автотранс мог бы приобрести новый двухэтажный автобус. Она не знает, что в ней, в «дурнухе» люди всего мира находят что-то такое, что им помогает жить. Лиза не смотрит телевизор – работы по дому много. Да и телевизор показывает не все программы.

...Вольно же тебе сочинять! – скажет кто-то. Присмотритесь, хорошие мои, оглянитесь вокруг. Столько реальных, интересных, хороших и добрых историй. «Санта-Барбара отдыхает!» – как шутит молодежь.

 

СОСЕД

Он так и остался просто Саней – наш сосед по огороду, хотя сам уже дедушка         и ему хорошо за пятьдесят. Если назвать его как-нибудь иначе, то он, пожалуй, может и напугаться. Да-да, именно, напугаться! Для него очень важно, как к нему относятся и за кого принимают. «Ты меня за кого держишь?» – так смешно интересуются эти простецы. А если его кто назовет Александром или, упаси Бог, Александром Батьковичем, так это для него означает ничто иное, как недоброжелательность. Саня, Сашка – это то, к чему он с детства привык и на что с готовностью откликается.

– Сашк! – озорно кличет мой дед, оторвавшись от лопаты.

– Чего? – тут же возникает из-за забора всклокоченная «просто­санькина» голова.

Попробуй, задержись с продолжением. Немедленно припрется на  наш участок все с тем же:

– Чего, Андреич? Помочь чего?

«Просто Саня» всегда готов прийти на подмогу. Копаться на своем огороде он, конечно, может без устали, но это намного скучнее, чем помогать. Он тянется к людям, как какая-то до глупости само­отверженная собачонка. Но, поскольку он не собака, а человек, то он не скачет, не виляет хвостом, не лижет руки, а говорит, говорит.

У соседа очень сложный выговор, особенно, если выпивши. Посмотришь на его азиатскую физиономию, послушаешь и рукой махнешь:

– Ну ты, Саня, и Черномырдин!

Саня юмор понимает. Смеется.

– Андрюх, ты это… – показывает руками в помощь языку – Давай… у меня есть…

– Пойдем, чаю попьем, – предлагаю я.

Для Сани предложение выпить чаю – хуже, чем по имени, отчеству. Шумно возмущается. А о чем он там излагает – ничего не разобрать, аж уши заболят от напряжения.

Я может и послал бы Саню куда подальше, несмотря на возраст. Но, во-первых, он сейчас будет нам пахать огород нашим мотоблоком. А, во–вторых, хоть Саня поддатый и надоедный, но я  с ним в разведку-таки пошел бы.

Я вам честно скажу – людей, с которыми я пошел бы в разведку, можно на пальцах перечесть. Только вы не обижайтесь, пожалуйста! Я про вас не в курсе, а он –  наш сосед по огороду.

 

БЕЗ НАЗВАНИЯ

На огромном крыльце торгового центра, не обращая внимания на проходящих мимо людей, женщина кричала на своего маленького сына.

Едва ли он мог совершить какой-либо серьезный проступок, потому что был совсем мал. Скорее всего, у женщины просто что-то не заладилось в жизни, а другого способа выплеснуть чувства, она не находила. Она сама еще совсем ребенок, их много теперь таких – внешне зрелых, но инфантильных.

И что толку от ее искусного макияжа, если сейчас ребенок плакал больше напуганный той злобой, что отобразилась на искаженном лице самого близкого для него существа. Вам, взрослые, наверное, тоже знакома такая ситуация. Мне, к сожалению, она знакома, безусловно.

Женщина кричала, не в силах остановиться. Если бы вдруг нашелся кто-то, кто бы вступился за ребенка и попробовал урезонить мамашу, то, скорее всего, он только усугубил бы ситуацию.

С другой, задней стороны роскошного торгового центра находится тюрьма. С центральной улицы не видна, но про нее отлично знают жители города; они привыкли к такой интересной особенности – сверкающий мир, воздвигнутый для тех, кто сегодня «при делах», а совсем рядом – отстойник для тех, кто хотел сделаться повелителем этого мира, но не смог.

Здесь тоже кричала женщина. И тоже кричала сыну. Кричала, что любит его, что виновата перед ним. И откуда-то из темного, зарешеченного проема доносился мальчишеский отклик. Ее сынок, ее кровинка, не подозревавший ранее, что на свете есть неволя, просил не то йогурта, не то свежего огурца.

Потом мать, сгорбившись, шла мимо многоэтажного маркета, мимо роскошных машин, стоящих рядами на парковке, к автобусной остановке.

…Они едут одним «шестнадцатым» маршрутным автобусом в Западный район. Мальчик, на которого ругалась мама, уже забыл о недоразумении. У него в руке большой чупа-чупс, а красивая роди­тельница  разглядывает обложку журнала, закатанного в целлофан. Рядом стоит мама зека и смотрит на маленького мальчика, что-то припоминая.  

 

ЧЕРЕДА

Когда скорби – многое воспринимается глубже... Едешь с нарядными и беззаботными людьми в новеньком, сверкающем автобусе по ярко освещенному Невскому, падает пушистый белый снег, из качественных динамиков мягкий голос радостно сообщает, что минута разговора у Би  Лайна почти совсем ничего не стоит, в «аквариуме» «Сайгона» за столиком читает книжку молодой парень, сознающий, что идеально вписывается в мизансцену… но ты едешь из Покровской больницы, куда положили твоего отца с инфарктом и ты тоже отгорожен от окружающих будто стеклом, как тот юноша в кафе.

Я видел батьку в лесу. Дома, в метро и в парилке. Но я никогда не видел его на фоне больничной кровати. А у мамы инсульт был уже давно. Я тогда просто не мог понять, что это такое. А она, наверное, не могла понять, как я не понимаю ее состояния…

Там казенные стены с облезшей краской, там линолеум вытерт ногами тех, кто тоже был молод и красив, а сейчас… им дали заглянуть в ту самую секретную накладную, в которой проставлены настоящие цены.

Я проезжаю мимо празднично подсвеченного Казанского собора, выхожу у  людного Гостиного двора, спускаюсь в шумное метро, но перед глазами, как кино – инфарктное отделение, на стойке ординаторской выгородки бурлит в коридоре вода для чая. Сутулый дядечка с лицом, изрубленным морщинами, одетый в шерстяной свитер и шелковые китайские трико, тянет из розетки вилку кипятильника и уносит стеклянную банку в палату, где на одной  из кроватей – мой отец.

От Автово еду на трамвае по Петергофскому шоссе. Здесь в блокаду держал оборону мой дед. В этом городе, на Фонтанке, сохранился дом, в котором родился прадед. Их могилы на Новго­родчине сейчас тоже укрывает снегом.

И, странное дело, вдруг чувствую, что становится легче. Потому что осознаю банальность – все идет своим чередом. И мне тоже никуда не деться от этой череды, и эта причастность не пугает, но успокаивает.

 

ИМЕЮЩИЙ УШИ,  ДА СБЕРЕЖЕТ ИХ!

Коль берешь в руки журнал или газету, будь готов, что они могут взорваться в твоей голове. И как бы там чего не повредило ненароком. Да, дорогой потребитель информации, стальные и даже пластиковые взрывающиеся страшные штучки – это теперь для неразвитых дикарей, так же, как некогда стрелы и копья. Проблема решается изящнее: вместо тонн и мегатонн всевозможных тротиловых эквивалентов мощность оружия определяется тиражом, а также мега- и гигабайтами.

Цитирую: «…реалии функционирования этого оружия в силу технического и интеллектуального разрыва мало доступны для восприятия широкого населения». Вам понятно, широкое население?

Дорогой обыватель, напряги свои извилины и попробуй все-таки оценить, насколько ты самостоятельно мыслишь, воспринимая окружающий тебя мир. И вообще, шел бы ты лучше погулять, мозги проветрить – по лесу, например. Прервать соединение? О кей!

 

НЕМНОГО О ЧУДЕСАХ

Настало, пожалуй, время и мне грешному присоединить свой слабый голос к хору славящих Господа и Святых его. Литератор из меня, как вы, наверное, уже заметили, никакой, но одно достоинство рискну сам себе поставить в заслугу – я не вру! Не  сочиняю, а в несколько нескладной манере излагаю свои наблюдения, а также события, реально происшедшие лично со мной и моими сродниками. Так что восприму с готовностью любую критику, кроме обвинения во лжи.

Как я пришел в церковную ограду? Могу теперь уверенно сказать, что я шел в этом направлении, петляя и отклоняясь, уже давно. Методом проб и ошибок, выражаясь мирским языком. Но главные события, определившие сознательный путь, вот они!

На Рождество Христово двухтысячного года я в первый раз причастился Святых Христовых Таин. Сделал Это я не по собствен­ному разумению, а по отцовой просьбе. Он специально, по такому поводу приехал из Питера в Великий Новгород. Сказать, что я «разваливался на части» во время Литургии, можно без малейшего преувеличения. Говорить, что на меня сразу нечто снизошло явным образом, напротив, нельзя – я возвращался домой в твердой уверенности, что повторить добровольно подобное мне никогда не по силам, да и без надобности. А дальше было вот что… Иду я однажды по улице в крайне затруднительном финансовом положении. Домой нужно было купить чего-нибудь, чтобы элементарно пере­кусить, а в кармане пусто. У жены в принципе можно было бы попросить, но крайне неудобно, потому что я в тот момент только поменял работу, а она моим решением была не очень довольна. Не подумайте, что смена работы была связана с нехорошими привычками – нет, просто я занимался поисками самого себя. Но, нехорошие привычки, конечно, имелись, о них еще будет отдельный разговор.

Иду я, значит, иду и, проходя мимо сберегательной кассы (банковского отделения – по-современному), вспоминаю, что когда закрывал свои предпринимательские дела (бизнесом я, понимаешь, занимался до того, а нынче устроился на госслужбу), то мне в налоговой инспекции посоветовали подать заявление на возврат переплаты налога – по авансовым платежам. Для этого мне пришлось открыть счет в Сбербанке, положив туда, отнюдь не лишнюю, пусть и небольшую, сумму. После этого, сообщив номер своего нового счета, поинтересовался  – когда смогу получить деньги. Инспектор мне с усмешкой ответил, что может через год, а может и вообще…

С того времени прошло чуть больше месяца. И вот, когда мне пришло на память это дело, то я, как тот утопающий, хватаюсь за соломинку и захожу в сберкассу. И думаю: «Тут меня недавно в церковь отец водил, там, вроде, чудеса бывают. А вот если бы мне сейчас деньги поступили чудесным образом, то я бы сразу и свечку Николе Чудотворцу поставил, и десятую часть от суммы в их жестянку положил бы!» Причем, честно скажу, подумал я об этом с усмешкой и подошел к окошку больше «для прикола».

– Будете снимать? – спросила оператор, назвав сумму,  даже превышающую ту, что задолжало мне государство.

Я утвердительно замотал головой, испытывая почему-то вместо радости  некую оторопь. Потом, действительно, сразу же  направился в Софию. Когда опускал «десятину» в жертвенник, то персонально поблагодарил про себя Чудотворца.

Но это не все! Когда придя домой, я вытащил с книжной полки заветную книгу, куда собирался припрятать оставшиеся от покупок деньги, то оттуда выпорхнула та самая денежка, что я оставил в церкви.  Николушка, видя мое незавидное положение, посчитал возможным вернуть мне и мою первую благодарность.

То, что в книге денег не было, могу утверждать наверняка, поскольку «по бедности» я же ее до того и тряс, и листал, в надежде   хоть десятку найти.Скептики могут смеяться и прекратить чтение. Для прочих продолжаю.

Незадолго до этого чудесного происшествия (я сознательно на­рушил хронологию, имею авторское право!), мне предложили хорошие знакомые прокатиться с ними до Хутыни за водой. Мы частенько ездили за водицей на церковный колодец, потому что чай с нее получался заметно вкуснее, да и в глубине души все же верили, что она полезна.

– Зачем сюда? – спросил я, когда машина остановилась у калитки  Хутынского монастыря, поскольку колодец расположен в другой стороне.

– Крещенье, – ответили мне, – праздник! Пойдем, свечки Богу поставим.

Я без видимой охоты подчинился. В новое тысячелетие мне хотелось войти, бросив нехорошую привычку (пагубную страсть – теперь я более категоричен) курения. Тем не менее в новом году я уже пару раз не удержался и подымил (покадил рогатому). Сейчас, войдя в храм, я, порывшись в своей грешной голове, вспомнил, что есть некий Пантелеймон, который помогает больным. У меня хватало ума осознавать, что болен!

– Скажите, – обратился я как-то робко к местной старушке, ловко переставляющей свечки на подсвечнике, – где тут Пантелеймона икона?

– Мученика Пантелеимона? Вот! – она показала на небольшую иконку, висевшую в сторонке.

Я подошел к иконе, всем своим видом давая понять, что здесь абсолютно случайно.

– Ну, Пантелеимон, – сказал, кривляясь сам перед собой, поскольку никого рядом не было, – помоги-ка мне курить бросить! – и подумал: «А я тогда в тебя поверю!»

После восемнадцати лет курения, вот уже пятый год, как я не курю… И хожу в церковь.

Святый Чудотворче Николае и Святый Мучениче Пантелеимоне, молите Бога о нас!

 

В   СТОЛОВОЙ

Нижеследующий рассказик-зарисовку я родил в столовой. В очередной раз досадуя, что не догадался прихватить чего почитать, приткнулся в самом конце длиннющей очереди, а за мной тут же встали две симпатичных женщины бальзаковского возраста и русского размера. Их тоже огорчила перспектива долгого ожидания, но, по крайней мере, можно скоротать время болтовней.

– Ой, Любовь Ивановна, – посетовала одна для начала, – ужас! Одни мужики в очереди!

– Ну и что? – флегматично поинтересовалась другая.

– Так ведь намного дольше получится! Эти ужасные мужчины такие зануды! И выбирают долго, и берут – и первое, и второе, и третье!

Я отключился от диалога, поймав пищу для ума. Вспоминаю, как оказался в магазинной очереди за семейной парой, закупавшейся на ужин в бакалейном отделе. Я хоть и не гурман, но таки отметился в гастрономии, взяв «по бедности» куриные окорочка, кусочек сырку, сметанки и чего-то там еще. Эта пара, судя по одежде, не из нищих – кожаные дорогие куртки, у мужчины серьезная шапка, а у женщины – прическа, на стоимость которой можно несколько дней покупать сервелат.

Я хотел взять в бакалее какого-нибудь сладкого, чтобы  попить с женой и сыном чайку. Секундное, в общем-то, дело, но впереди  вот застопорилось.

– Мне, пожалуй, тот быстросупик… со вкусом бекона, – размышляла дама.

– А я себе со вкусом курицы возьму, – вторил мужчина.

– И вот этой лапшички, я вчера такую не брала, – имелась в виду опять же лапша быстрого приготовления.

– А мне тех кубичков! Я их опять хочу!

Определились, наконец! Мужчина держал открытый «дипломат», в который женщина складывала хрустящие и шелестящие цел­лофановые упаковки.

Рассчитавшись, они не сразу отошли от прилавка, контрольно пробегая глазами богатый нынче выбор полуфабрикатов. Немножко попрепирались еще (беззлобно) на предмет пристрастий друг друга – например, Галина Бланка против Деширака или вкус сыра против вкуса чеснока с хреном.

Посмотрев на часы, заспешили. До меня долетели обрывки слов: «С ума сойти… сериал… вечно с тобой!»

…Я очнулся в очереди от критического возгласа женщины:

– Я же говорила, Любовь Ивановна! Столько времени торчим, а всего четыре мужика отошли! Ужасные!

– Не переживайте вы так, – не удержался я, чтобы не пошутить, – по всем прикидкам мы скоро вымрем!

Женщины дружно рассмеялись.

– Нет уж, – сказала Любовь Ивановна, – вы уж не вымирайте, пожалуйста. А то и мы умрем!

– Тогда не запрещайте нам ни первое, ни второе, ни третье! – продолжил я наш шутливый диалог.

– И четвертое! –  «ужасно» многозначительно сказала подруга Любови Ивановны. В очереди назревала дискуссия.

 

УТЕШЕНИЕ

Мне хочется рассказать об одном из многих «неслучайных случаев», когда я получил неожиданную и так необходимую поддержку свыше – поддержку, когда душе было трудно, хотя при этом я знал, что плохого не соделал. Это важно отметить особенно – что поддержка приходила в минуты сложные, но честные.

…Однажды, по долгу службы и в очередной раз мне пришлось участвовать в разбирательстве «непростых» людей на предмет их соседских разногласий – строящийся особняк ныне процветающего бизнесмена мешал жить потерявшему социальную значимость бывшему редактору некогда влиятельной газеты.

Непростыми эти люди были не только по своему настоящему или прошлому статусу, но и по своим душевным качествам. Усложняло их общее желание доказать окружающим собственное превосходство. Что характерно, желание было общее, но оно не объединяло, а мешало жить по-соседски: один считал, что время соседа уже ушло, а его только начинается, другой полагал, что еще сможет показать этим «новоявленным нуворишам», где «правда». В ходе разбирательства они не стеснялись в выражениях и «пытались оказывать давление» на мое должностное лицо, точнее – уши.

Мне пришлось задействовать в разбирательстве не только свои специальные знания в строительстве и юрисдикции, но так же и те, что приобрел в Православии. То есть, я, как смог, закрылся от их губительной злобы щитом Иисусовой молитвы, а также попытался их хоть  капельку урезонить – в подобных случаях  с риском позднее нарваться на проблемы от начальства все же стараюсь объяснить людям, что они люди; а как соседи, они обречены на нахождение компромиссов.

Но здесь это был мартышкин труд! Строительство развернулось на очень престижных землях, куда лезли всякие «крутые». В результате подобралась такая компания, что местная администрация посчитала для себя за благо не вмешиваться. Землевладельцы отстреливали соседских собак дорогих пород, устраивали показательные мордобои, но, в первую очередь, как «люди цивилизованные», естественно, писали, писали, писали – в высокие инстанции – чтобы руками нашего брата-чиновника устранять конкурентов или добиваться желаемых разрешений. И понятно, что когда кто-то из наших приезжал, его тут же пытались … приручить.

Сейчас мне тоже многозначительно «делали глазки» и пытались взять за пуговицу. Обоим спорщикам пришлось пообещать непре­менно передать приветы отыскавшимся общим знакомым высокого ранга и, чувствуя безмерную усталость, я откланялся, пообещав изучить документы и прислать ответ.

Когда наша машина тронулась, мое внимание привлек сверкающий зо­ло­том на солнце купол православного храма, возвышающийся над округой.

– Это у нас недавно построили церковь Архистратига Михаила, – гордо пояснил представитель местной администрации, сидевший рядом.

Точно! – я же сам видел репортаж по Питерскому телевидению. Как хорошо – посвящен нашему семейному хранителю! Храм был просто чудо, как красив!

– Юра, давай, заскочим посмотреть, – попросил я водителя. Мне так хотелось облегчить душу посещением Храма, по опыту уже зная, что более действенного способа нет.

... А дальше случилось чудо. Вообще-то я уроженец совсем другой местности. И протоиерей Анатолий Малинин, похороненный на территории Варлаамо-Хутынского монастыря Новгородской епархии, был пастырем добрым, но тако же скромным, неизвестным широко. Поэтому попробуйте представить себе мое потрясение, когда, подойдя к лавочке для покупки свечей, я вдруг увидел за стеклом крупную фотографию моего дорогого батюшки, размещенную на обложке книжицы, посвященной Таинству Евхаристии.

Внутри сделалось благостно. В тяжелую для меня минуту, на чужбине, мой покойный духовный отец нашел способ, чтобы явиться своему чаду и утешить. Я буквально ожил. Наверное, это было заметно и внешне, потому что:

– Другое дело на Вас посмотреть, – пошутил Юра, поворачивая ключ в замке зажигания.

Я в тот раз купил три экземпляра книжечки, подписав на обложке: «Приобретено в храме Архистратига Михаила, пос. Токсово, 14.07.04. На обложке – протоиерей Анатолий Малинин». Одна книжица лежит у меня в ящике рабочего стола, батюшка  снова и снова приходит мне на помощь. Работа у меня довольно вредная … да кто бы поверил чиновнику!

Упокой, Господи, душу раба Твоего, протоиерея Анатолия и спаси меня святыми его молитвами!

 

ПЧЕЛА

Из чудес соткана сетка нашей жизни. Но сетка та часто, если не постоянно, невидима для наших затуманенных повсе­дневными заботами – а попросту грехами! – глаз.

Позвольте, расскажу об одном из спасительных для меня проис­шествий, которое отношу к несомненно чудесным, а уж вы, как знаете!

Начав регулярно посещать Церковь, я тем не менее невольно удивлялся, не понимая, почему снова и снова иду туда. Подымаюсь утром, когда можно еще поспать после трудовой недели, выстаиваю продол­жительную службу среди той «публики», которой раньше, безусловно, избегал.

Теперь-то знаю, что Ангел-хранитель мой нежно придерживал меня тогда, глупого сорокалетнего мальчишку, за локоток. Но, чтобы понять это, нужны были некие разъяснения. И они случались – слава Богу, что такие – нестрашные!

...Претензию в пятницу летним вечером заявил мне мой сродник, с которым мы вместе традиционно отдыхали на славной новгородской речушке Мсте в перерывах между огородными сражениями с навозом, вспашкой, обрывкой и окучкой.

Сроднику моему не понравилось, что по воскресеньям с утра пораньше я спешил на автобус, который вез меня в город, спешил, чтобы успеть на службу в Софию. Спешил, повторяю, сам недоумевая.

Сродник подтвердил мои удивления. Он отдал дань уважения моим убеждениям (весьма слабеньким, как отмечено выше), но посетовал, что результатом явилась каждонедельная потеря еще одной ( не считая субботней) рыбацкой утренней зорьки. Он убедительно рекомендовал мне приостановить на летний период посещение воскресных служб или... хотя бы их ограничить... ну, например, через неделю на вторую, что ли, или с учетом погоды.

Не знаю, чего тут было больше с моей стороны – нежелания огорчать родственника, друга и по совместительству еще и крестника моего или слабоверия и слабоволия. Теперь уж и не упомню! Но, в те «уикенды» я принял его предложение и «прогулял» воскресную службу. За что и был слегка наказан, о чем будет ниже.

...Рыбка ловилась неплохо – уровень воды в реке невысокий, давление застыло на постоянной отметке, дело было что-то в конце июля, время – с четырех до девяти утра, словом – все, в наилучшем виде!

Причалив к берегу, мы отнесли домой все лишнее – удочки, весла, плащи, мотор и вернулись на реку, чтобы почистить трофеи – лещей, плотву, густеру и окуней в ассортименте.

Она прилетела без пяти десять. До «Благослови, Владыко!»  оставалось пять минут. А мне и невдомек! Махнул рукой, отогнал глупое насекомое и взял очередную рыбину.

Без минуты десять она прилетела снова и приступила ко мне основательно. Я дурашливо закричал, бросил на песок подлещика и принялся метаться по берегу, а пчела жужжала у самого лица так, будто я уничтожил ее гнездо. Мой соратник насмешливо посоветовал мне не махать руками. Не успел я последовать его совету, как пчела отстала.

Мне бы, балбесу такому, хотя бы перекреститься – ведь в Софии открылись Царские Врата, дьякон поднял руку, люди склонили головы. А я... тоже поклонился, подымая недочищенную рыбину, и... тут она шарахнула! Прямо в левый глаз!

Ух я и побегал – Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй!

Можете улыбаться, но я теперь без уважительной причины воскресную литургию не пропускаю. И даже при наличии такой причины, на всякий случай, посматриваю по сторонам – не летит ли моя пчела, каких она размеров и в каком обличии окажется на этот раз. Спросу-то ведь с меня теперь больше!

А вас? Вас никто никогда не кусал? Вы уверены?

 

ПРОЩАНИЕ

С некоторых пор у меня появилась некая странность – щемящее предчувствие       предстоящего ухода или отъезда: в общем,  посе­щает меня прощальное настроение.

Я попервости даже немного забоялся – вдруг, думаю, меня Господь прибрать надумал. Прошло время – ничего, живу и даже, слава Богу, здоров! А теперь попривык я к такой своей особенности и, более того, очень благодарен, что мне открылось это интересное состояние.

Иду по улице – и прощаюсь, прощаюсь. Постою на гранитной набережной, посмотрю на Фонтанку, прихваченную тонким льдом – и, уходя, кивну головой – на всякий случай. Прощаюсь с березой, которой стоять бы по-хорошему где-нибудь в чистом поле, но которую для утешения новых горожан – бывших сельских жителей (все мы родом из деревни!) каким-то ветром занесло в северный мегаполис, и выросла она, болотно-корявая, в кирпичном закутке Ломоносовской улицы. Я, как эта береза, грежу о воле, о природе, а сам – промыслом Божиим или собственным недоразумением, блужу по этому тоже очень странному городу и прощаюсь, прощаюсь. Не жизнь ли кочевая причиной? Унесло человечка ветром, кореш­ки оборвало – жил бы себе где ни то на окуловской или на старо­рус­ской земле, ковырялся в земле, заготавливал дрова: в труде да заботах, мо­­жет, и головой трудился бы меньше, а толку, глядишь, все больше… И про­­щаюсь, прощаюсь, как от работы сбежал, а теперь стыдно – каюсь.

И то дело! Прощаюсь, значит, благодарю! Благодарю за все, что принял неблагодарно. Пытаюсь вспомнить каждую малость.

Сейчас мало дружны со старшим братом, а тут вдруг пришло на память, как он, еще будучи нищим студентом, привез мне из заграничной поездки,  из Болгарии,  страшенный дефицит – амери­канские джинсы. Такое проявление любви к младшому стоило ему нескольких месячных стипендий – меня легко поймет тот, кто жил в советское время. Спасибо брату! Мне теперь по силам  ли подобное? Боюсь, что немногим теперь, в том числе и ему. Мы все очень сильно изменились.

Старый панельный дом-«хрущевка» в Колмове помнит, что его тогдашние обитатели знали друг друга не только по именам, но и по всем житейским болячкам. Занять полбуханки хлеба «до завтра» – нормальное явление, также нормально было мне, десятилетнему пацану, перекусить у почти любой соседки вместе с ее детками – конечно, не сервелата, но картошки с молоком. Благодарю вас нынче, соседки дорогие, потому что тогда забывал, спеша во двор, к друзьям.

Спаси вас, Господи, мальчиши! Иных нет уже… А ведь говорили, предупреждали нас, что жизнь – штука скоростная! Мы-то думали, что это не про нас. Нам говорили, что нужно слушаться родителей, а мы думали, что это говорят просто так, а потому иных из нас уж нет. Почитай отца твоего и мать твою, чтобы … продлились дни твои на земле… – нам прикладывали слова к голове, а нужно было к сердцу.

Прощаюсь, благодарю. Прости, опростай, освободи меня, Боже, от того хлама, что прицепился ко мне. Люди, обиженные мной, давно забыли те обиды, я позабыл – кого и как огорчил, а невидимый груз ощутимо реален. Но, коль знаю о нем, то спешу облегчиться, очиститься, и после каждого «Прости!» – ощутимо легче, после каждого «Благодарю!» – радостнее.

Благодарю, что дано время проститься. Могло бы быть иначе, по делам моим – за воротник и в грохочущую, тряскую темноту «черного ворона», в томительное ожидание – куда повезли, зачем?

Прощаюсь, благодарю и надеюсь, что, придет время, сам – осоз­нан­но, подымусь на ступеньку поданного под посадку «транспорта», ся­ду у окна. И придут все, станут махать прощально и благодарно, не упрекнут напоследок… и не отведут глаз.

 

БЕЗ НАЗВАНИЯ

Сестрорецк курортный. Первый календарный день весны, но зима только разгулялась. Холодно, да к тому же еще и ветрено. Мороз кусает прихваченные когда-то на военной службе уши: нахлобучиваю поглубже шапку и поднимаю плечи, прижимая замерзшими даже в теплых перчатках пальцами воротник к щекам.

А вот первоклашкам все нипочем – такой уж возраст. Вот они – современные ярко-разноцветные куртки нараспашку: играют-балуются по пути домой со школы, звенят голосами на всю уже по-весеннему гулкую округу, с разбега скользят по накатанным дорожкам, незло толкаются,  от души вывалявшись в мелких нынче сугробах.

Одного такого краснощекого встречает у входа в роскошный коттедж мама – «новая русская». Она не в силах понять, в каком блаженном состоянии пребывает до сих пор ее сынуля, с ходу напус­кается на него с упреками:

– Ты почему, дрянь такая, трубку не берешь? Я десятый раз звоню!

Паренек ей что-то восторженно рассказывает, а я соображаю, что речь идет о мобильнике, которыми теперь зачастую оснащены даже самые маленькие ребятишки, особенно у «крутых» родителей.

Да, как поменялись времена! Разве могли мы представить, что когда-нибудь посадим своих деток на электронный поводок? Конечно, самим приходилось получать от родителей затрещину-другую, заставив их понервничать, но чтобы родительский контроль достиг такого прогресса!..

Что самое несмешное – еще пара лет, и эта «позорная труба» – помните Дениску от Драгунского? – окончательно станет нормой, не вызывающей никаких эмоций.

 

ПИВО

Помните? – диалог ветерана Великой Отечественной войны с «ярким» представителем молодого поколения. Юнец сказал фронтовику: «Победи тогда фрицы, мы бы сейчас пили немецкое пиво и ели баварские сосиски!»

Оставим полемику, что было бы, проиграй наши ту войну. Меня мучает другое... Нынче Россия на самом деле пьет пиво из загра­ничных банок и в большинстве своем таки не голодает. Казино свер­кают вывесками, кафе переполнены – строятся новые и новые. И та кля­тая мысль вновь и вновь приходит ко мне – какова цена этого пива? Какую войну мы, сами теперь уже ставшие отцами, проиграли?

Мои состоятельные знакомые плохо знают о своей стране, о ее исто­рии, обычаях. Это отнюдь не быдло в традиционном понимании – высшее образование, у некоторых  даже не одно. Они регулярно ездят по заграницам, возвращаются с багажом впечатлений, показывают фотоснимки, видеофильмы, увлеченно рассказывают об исторических местах, которые довелось посетить.

Благодарю Тебя, Боже, что мне теперь хочется другого.

Какой там Египет! Поеду я лучше в Коростынь, сяду над обрывом у корявой березы, рубаху скину, стану смотреть на наше Русское море, слушать жужжащий зной. И пусть ветер трогает мне спину, как доктор, теплыми и добрыми руками.  И вспомню, вспомню все – как шли семьей по мелководью далеко-далеко, пока не разверзлась под ногами бездна. И никто не отнимет у меня моего! Ни фашисты, ни демократы!

 

ТУПАЯ

Краем уха слушаю, как на кухне общаются моя мама и мой сын – ее внук. Бабушка попросила, чтобы он помог ей освоить мобильный телефон. Тот с готовностью согласился, радуясь возмож­ности проявить некое превосходство. Ему это удается в полной мере – уже через пятнадцать минут бабушка начинает хныкать:

– Ну, неужели я такая тупая!

Внук благородно терпелив, объясняет, не повышая голоса, даже ри­сует схему перехода по пунктам меню.

– Ой, тупая! Тупая я какая!

У «тупой» бабушки школа окончена с золотой медалью, в институте получала повышенную стипендию. Внук недавно вернулся из армии, куда сбежал, обломав зубы о гранит науки. Он не подтрунивает над бабушкой, потому что отлично помнит, как она в его школьную бытность решала внуку задачки по телефону. У моего сына достаточно ума, чтобы понимать, что бабушкина «тупость» – весьма относительна. Но некоторые из его ровесников не шутя полагают, что много прев­зошли своих предков, наторев-изощрившись в компьютерах, мобиль­никах,  телевизорных «пэдэушках» и прочей бытовой дребедени.

Моя бабушка, ныне покойная, жительница уездного поселка Крес­тцы  до сих пор приходит мне на помощь. Когда нужно принять важное решение, я прикидываю, как бы поступила моя бабуся, что бы сказала на этот счет в своей традиционно простой и шутливой манере.

Мы высоко вознеслись в этой жизни, горделиво шумим листвою, и невдомек нам, красавцам, что наши корни, сокрытые глубоко в земле, корявые, узловатые, питают, соединяют, удер­живают нас от падения. Увы, в отличие от деревьев, мы сами себе паразиты, сами себе лесо­рубы, сами себе погубители! Особенно смолоду...

 

САМОГОНЩИКИ

У соседей наверху стук с утра до вечера – идет ремонт. Прежде там жил Володя с женой и сыном. Когда мы только познакомились, то он нам очень нравился – хозяйственный такой, все что-нибудь мастерит. Частенько он приглашал меня, чтобы показать – похвастаться, как перепланировал квартиру, облицевал испанской плиткой ванную комнату или самостоятельно изготовил корпусную мебель. Золотые руки!

Со временем мне таки пришлось откорректировать свое к соседу отношение по одной серьезной причине: выяснилось, что Володя с женой зарабатывают себе на жизнь нехорошим делом – самого­новарением. В подъезде шастали подозрительные личности, часто они по ошибке звонили-стучали и в нашу дверь, порою даже посреди глубокой ночи, совали деньги и умоляли побыстрее «отоварить».

Так случилось, что развитие этой истории совпало с историей моего воцерковления. Грустно, но должен признать, что прежде мог грубо спустить с лестницы кого из «кли­ентов», а порой попадало и самому соседу.

Когда я начал посещать храм, то по-новому взглянул на свою проблему. Конечно, это было нелегко, но я старался – с усердием неофита. Побеседовал с Володей, но уже по-доброму, с его супругой, постарался объяснить им, какой вред причиняют они не только другим людям, но и самим себе, сыну в конце концов! Они, как будто, согласились с моими доводами. Володина женка попеняла на сложность устройства на работу. Я предложил свою помощь и в этом вопросе.

Увы, мало что изменилось! Работать они уже просто не желали. Гораздо легче было нагнать зелья, затарившись внизу в продмаге сахарным песком, а затем, выручать за него скомканные десятки, из которых складывались, вероятно, приличные суммы. Терпеть все это было нелегко. Я не видел выхода из создавшейся ситуации, ночью не мог заснуть, потом, выходя на работу, невыс­павшийся, с тяжелым сердцем смотрел на обгаженный подъезд – ночные клиенты не утруждали себя поисками другого места для дегустации Володиного фирменного напитка.

Я очень плохо относился к своему соседу – сами понимаете, что мое настоящее отношение сформулировано здесь весьма сдержанно. Но все-таки у меня хватило, если не духа и веры то, прости Господи! – по крайней мере безнадежного любопытства на то, чтобы подавать записочки о здравии непутевого соседа.

Благодатными переменами после подачи таких записочек и закончить бы это повествование. Кому-то реальная концовка будет не по душе, кого-то может и смутить. Я же, православный мистик и почитатель Владыки Иоанна (Снычева) вижу в ней Милость Божью по отношению к этим грехолюбцам.

Через непродолжительное время самогонщики пере­ехали, разменяв квартиру. Я и не знал о том, но однажды, спеша на обед с работы, увидел у нашего подъезда на асфальте раскиданные ело­вые ветви.

– Кто умер? – спросил я у соседского пенсионера-всезнайки.

– Вовка с Наташкой, – ответил тот, – самогонщики с верхнего этажа. Только переехали, отмечали новоселье и… восьмое марта! Сгорели. Родственники решили привезти их сюда, чтобы попрощаться.

Володя обуглился так, что гроб не открывали. Жена, по слухам, доползла до двери – но открыть уже не смогла, умерла на пороге, в день памяти Клары Цеткин.

Теперь наверху стучат молотки. Володин хваленый «евроремонт» рушат новые жильцы, чтобы все сделать по-своему. Над нами поселилась армянская семья – их теперь больше и больше в русских городах. Не знаю, огорчаться ли даже – вроде приличные люди.

Володя ты Володя! Что с сыном-то будет твоим? Как горько! Все пропили мы, отрекшись от Бога. И все труды наши могут прахом пойти, если окажется, что они неправедны были. Придут другие... инородцы и будут жить... с полным основанием.

Закупался я как-то на минирынке – смеялись видная, русская продавщица, похо­жая на Дуську из «Аниськина» и ее хозяин-азер­бай­джанец, наблюдая, как всегда готовые к услугам Колька с Ванькой, получив за уборку мусора от шефа «бонус» – упаковку просроченного джина, окосели с пойла настолько, что здесь же у ларька и полегли. «Азик» уверенно оглаживал крутые Дуськины плечи.

А что, пропадать Дуське, что ли?! И в ваньки-колькиных  квартирах найдется  кому  жить! И поля засевать и убирать тоже найдется кому! А те ветви, что не приносят плода доброго... – им в огне гореть!

 

ПРОСТЕЦ

Спешит, торопится старикашка-трамвай по проспекту Стачек. Везет тружеников, отстоявших смену и, по крайней мере, одного чинушу-бюрократа, отсидевшего вахту в кожаном руководящем кресле – меня многогрешного.

На очередной остановке в трамвай через переднюю дверь с визгом и ржанием загружается партия молодняка. Пассажиры трамвая, еще от Автово впавшие в транспортную кому, невольно просыпаются и неодобрительно смотрят на «племя младое и незнакомое». Да уж! Я тоже, лицемерно и безповоротно отрекшийся от юности мятежной (еще какой мятежной, доложу вам!), ныне сурово взираю на фиолетовые кудри, на вызывающе оголенные по какой-то тайской моде, несмотря на ранне-весеннее время,  пупы девчат-школьниц, на «дерзкие» – это слово стало модным и сленговым: «Ты что, дерзкий?» – так у них заводятся сейчас конфликты – итак, на «дерзкие» лица еще совсем «зеленых» мальчишек с торчащими в ушах и носах папуасскими сережками. Покривившись-поморщившись на нынеш­нюю молодежь, я, как и прочие, отворачиваюсь к окну, дабы «не впасть в искушение».

Молодежь довольна достигнутым эффектом. У них тоже свой счет к нам, предкам. Я с некоторых пор, чуточку поумнев, подозреваю, что осно­ва­ния для претензий у них на самом деле весьма и весьма серьезные.

Какое-то время молодежь обустраивается – на одно свободное сидячее место плюхается самая «навороченная» девчонка, ей на колени устраивается целая куча-мала, в том числе и из некомплексующих пацанов. Слышу, как нервно втягивает воздух  рядом со мной интеллигентная седовласая леди. Как я ее понимаю!

– Парле ву франсе? – обращается к пожилому мужичку, сидящему напротив кучи-малы, худосочный паренек с ирокезской стрижечкой. Мне знаком такой типаж – мелкие подростки часто становятся даже лидерами в компаниях, поскольку сильно озабочены само­утвер­ждением. Можно с уверенностью предположить, что мужичок избран объектом для развлечения. Ну что ж, возможно придется вмешаться.

Мужичок отвечает мальчишке наивной и добродушной улыбкой:

– Это ты по-французски говоришь? Я, дружок, в школе когда-то немецкий изучал! Нур дойтч, ферштеен?

Парень несколько обезкуражен, но не сдается. Ему предпочти­тель­нее была бы агрессия со стороны представителя старшего поколения.

Он машет рукой в нехорошей близости над головой мужчины, скороговоркой произносит что-то по-французски, наверное, не шибко хорошее, потому что вся остальная компания заливается смехом.

Ох уж этот молодежный смех! Неужели и я когда-то издавал такие же жеребячьи переливы, так же закидывал голову назад, демонстрируя, что веселюсь от души, дрыгал ногами, будто лежа на зеленой лужайке! Теперь-то мне ясна природа такого смеха...

Мужчина по-прежнему добродушен, смотрит прямо на мальчишку. Похоже, он один из всего пассажирского коллектива испытывает чув­ство самой настоящей симпатии к этим ребятишкам.

– А вы где учились? – подчеркнуто вежливо спрашивает негодник, понятно, что в поисках маломальского повода для насмешки.

– А ты где? – как-то необидно перебивает его вопросом мужичок.

Мальчишка опять машет рукой:

– Да тут, недалеко, на Ленинском, в одной конторе...

Несомненно, это очень смешно. Следует  новый взрыв массового веселья.

– А я в сельской школе, в Кулотине...

Насмешник понятливо и серьезно кивает головой:

– Пролетарий, значит! От сохи...

Смех не перестает.

– У вас девчонкам сейчас домоводство преподают? – интересуется мужчина.

Вся компания оживляется, пошли реплики:

– А как же! Как предохраниться! Как правильно попасть! Как приготовить суп из мухоморов!

Простец качает головой:

– А у нас девочки уже в начальных классах пекли пироги, нас, мальчишек, угощали!

– Я тоже умею печь! – внезапно выкрикивает дурно накрашенная толстуха.

Все дружно смеются над ней:

– Ю, Шиза, шарап!

Толстуха непритворно расстраивается и обижается:

– Честное слово, умею! В натуре!

Что-то разваливается в компании. Но им уже пора выходить. Мальчишка, кривляясь, протягивает узкую ладошку мужчине:

– Ну, пока, мужик! Заходи!

Мужчина, не чинясь, подает ему пятерню. Я вижу крепкую рабочую руку.

– Давай, сынок! Всего тебе...

Трамвай резко срывается, спеша пересечь Маршала Жукова по светофору. Уплывает назад озадаченное лицо мальчишки, проиг­равшего схватку. Его тащат за собой приятели, но он, похоже, в ином измерении – что-то соображает. Пошли! Нормальные, в общем-то, ребята – галдят весело, смеются – их все радует в этом возрасте.

Следующая остановка моя. Выхожу, и уже на остановке, не могу удержаться, чтобы не обернуться еще на так понравившегося  простеца, преподавшего мне урок незлобия.

 

ПОСЕЛОК

Есть под Новгородом Великим поселок. Рабочий поселок. Живут там работящие люди. И на лицо хорошие, и внутри добрые. Но... чтоб они не делали, не идут дела! Уродливые, обшарпанные пяти­этажки, надземные эстакады ободранных трубопроводов, разбитые дороги и страшное настроение оставленности, столь присущее ныне вымирающим населенным пунктам великой некогда страны.

По такому случаю с ночи до зари пьют вино невезучие люди-дикари.  И рыдают бедные, и клянут судьбу, и дерутся, хоть и добрые люди. Мальчишки здесь учатся пить, курить и говорить – скверно­словить одновременно. На неогороженном кладбище, стиснутом-окруженном крольчатниками, свинарниками и коровни­ками, что ни день, то новая могила. Новая могила – значит надо в магазин.

А ведь здесь был мужской монастырь. Сегодня через поселок течет загаженная речка, а тогда, кто-то вспомнит, монахи местный пруд выложили каменными плитами. Какая чистая там была вода! Советские слесари-ремонтники сельхозтехники спускали в этот водоем мазут. Теперь нет своей воды в поселке, приходит по трубам. Нет и станции по ремонту сельхозтехники, потому что не стало сельского хозяйства.

Храм стоит без купола, без креста. Идут-едут мимо него люди, смотрят равнодушно. Такая вот жизнь настала.

Слышал я, что какая-то женщина хлопочет о храме. Хочет возродить его. Теперь от этой женщины зависит судьба поселка. Не верите? Боюсь, что тогда вам нечего «ловить» в «этой стране»!

 

УСТАВНАЯ СТАРУХА

Прощеное воскресенье, преддверие Великого Поста. Особое чувство – как перед наступлением, праздничное и чуточку опасливое. Особенно близко воспринимаешь всех «зде стоящих и молящихся» – как боевых товарищей, с которыми завтра предстоит испытать тяготы в ожидании Победы, в которую мы все безусловно верим, но… которую  порой по-разному осознаем.

На приступке амвона сидит мальчик лет семи, русый крепышок в синем свитерке, явно не новичок в церкви, потому что не ловит взглядом родителей – когда домой, а спокойно ожидает окончания безусловно нужной и привычной процедуры. Понятно, что детская непосредственность не позволяет сидеть «на попе ровно», мальчишок то прижмется головенкой к решетке солеи, то завалится немножко на бочок на таком мягком и уютном коврике, покрывающем пол.

Православные поглощены литургией, у многих благодатные слезы на глазах: сегодня очень важный день в годовом круге. Никому и дела нет до мальчонки, разве что по-доброму взглянут порой.

Ох, не все! Уставная старуха давно уже скрипит зубами, какая уж тут благодать!

И что это за родители такие безсовестные! И что за детки такие, одержимые с младенчества, верно старцы предупреждали! Спиной к алтарю сидит сатанинское отродье и крутится, как на угольях! Чтоб его!

Приносятся Святые Дары. Батюшка Николай опускается на колени, припадает головой к полу, за ним большая часть прихожан. Безо всякой задней мысли, самым естественным образом, то же проделывает и мальчонка, повернувшись на ковре, выставив на всеобщее обозрение свою туго обтянутую болоньевыми штанами попенку, ничуть не менее эстетичную, чем у пожилых бабусек.

Этого уставная старуха стерпеть уже никак не в силах. У мальчика нет на лице должного благоговения перед ее богом. Старуха стаскивает за ногу мальчишку с амвона, шипит что-то приблизившемуся молодому его папаше и долго, долго не может еще успокоиться. Втягивает воздух со всхлипом: «О-осподи, помилуй!», крестится, крестится.

Не она ли била под коленки мою маму, которая после инсульта не может в толпе опускаться на пол из страха, что потом не сможет вновь подняться?

 

БЕЗ НАЗВАНИЯ

Иногда из-за тучек выглянет солнышко. Стихнет ветер, и на душе сделается легко и спокойно. Любишь всех и думаешь, что понял навсегда, каким быть. И будешь теперь таким всегда. И молишь Бога – оставь меня таким! Ведь мне так хорошо, и хорошо другим. То ли Господь тебя сейчас призрел, то ли враг в суматохе дел подзабыл про тебя – мелкого.

Как я вас всех люблю!

Я вспоминаю, как эти слова с наслаждением выговаривал в городском автобусе поддатый мужичок. Возможно, что придя домой, он же будет ругаться с женой, но тогда, в автобусе, он так хорошо это говорил. Люди приняли его откровение; я в том числе, хоть и не уважаю пьяных.

…Мы случайно встретились с тестем на остановке, я сел в автобус, он остался – я смотрел из окна, как он, старичок уже, не спеша, как-то неуверенно, побрел в сторону своего дома и вдруг… остановился, обернулся и стал высматривать меня среди других пассажиров в салоне. Я помахал ему рукой, он заметил, обрадовался и тоже помахал и лишь тогда пошел нормально, будто исполнил что-то важное – раньше чужой мне по крови человек.

Как я вас все-таки люблю!

Ну почему – все-таки? Увы, потому что не всегда и не всех… Не получается…

 

 БАБА ЖЕНЯ

Изба бабушки Жени стоит вопреки законам физики. Пол в сенях настолько покатый, что ведро с водой, если полное, уже не поставишь. Крыша, крытая рубероидом в незапамятные времена, похожа на старый замшевый кошелек с заплатами, прилепленными уже от крайней необходимости.

Бабушка Женя с 13-го года. Посчитайте сами, сколько ей лет, но при этом она сохранила ясный ум и отличный слух, хоть и практически ослепла, а про многочисленные болячки так проще сказать, что у ней не болит. Сказал, а потом подумал – проще ли? Ведь у ей все болит!

Но она это все смиренно переносит. Две комнатушки в избе – зала и кухонька, большую часть которой занимает традиционная русская печь. В обеих комнатках, в красных углах иконы. В проходной зале ико­ны простенькие – бумажные, а на кухне, в неприметном месте, спа­сается от лихих людей большая икона Богородицы с Младенцем на руках. Он протягивает к нам руки, а она грустно смотрит на нас, точно просит – не обижайте моего мальчика. Но уже знает, что обидим.

Бабушка Женя – с Господом. Да и что ей остается – молодой уже не будет, живет одна. Детки разъехались, только старший сын живет относительно рядом – в соседней деревне, и навещает,  в общем-то, регулярно, привозит картошки и прочих овощей по чуть-чуть. Ей надо немного, ест бабушка как птичка.

Но ночи долгие-долгие. А сна нет. Лежит баба Женя, смотрит в потолок, вздыхает, крестится и думает. Думает, думает.

Мудрый человек баба Женя. А потому, если и просит Господа, чтобы прибрал ее, то потом просит прощения у Него. Знать не время еще. Не готова. Да и для детишек пока здесь полезна. Коли дети про бабку вспоминают, то тоже делают вольно-невольно шажок к Нему.

Мелконькие только шажки-то и редкие. Ох, как много соблазнов в жизни нашей! Все и везде хочется успеть, чтобы «все, как у людей», и даже лучше. Внучка, например, предприниматель. Магазины у ей, ларьки. Дай Бог ей, Иринушке!

А чего, дай Бог? Ведь жизнь пройдет-пролетит моментом, «как сон вчерашний».. Хорошо, если не прогневается Господь, даст и им тоже старость для покаяния. Счастливая ты все-таки, бабка Женя! Спаси, Господи, тебя и сродников твоих!

 

"БЕСНОВАТАЯ"

Литургия. Светлая Суббота. Сегодня будут раздавать артос – священный хлеб из алтаря. Закончилось Святое Причастие, а сейчас пойдем крестным ходом. Отец Александр, благословляя, подымает крест над головой. Вдруг стоявшая рядом пожилая женщина с рычанием отпрянула от священника в проход, за одну из массивных колонн Софии.

Господи, помилуй! Этот звук – что-то среднее между хрипом и рыком, мне уже раньше доводилось слышать во время служб, особенно в благоговейной тишине чтения Апостолов и Евангелия, на Херувимской. Вот, значит, кто источник его! Я читал про бесноватых и слышал разговоры на эту тему, даже смотрел на видео. Но в жизни не сталкивался. Поди ж ты! Господи, спаси!

В очереди за артосом опять слышу пугающий звук. Женщина стоит совсем рядом. Пугливо отодвигаюсь, стараясь, чтобы это выглядело незаметно.

– …Щитовидка у ей, как и у меня, – доносится с другого бока. Разговаривают две старушонки, одна косится на испугавшую меня болящую, а другая, повествуя, приготовляет пакетик под артос, – Сделали Петровне операцию, да неудачно – повредили чевой-то в горле. Теперь задыхается сердешная. Представь-ка, все время так жить!

Я со внезапным раскаянием смотрю на «рычащую» женщину. Ее лицо измученно, но спокойно. Она тоже ждет артоса, в натруженной руке вышитый шелком мешочек «для святынек». Сзади нее, выпятясь любопытными глазищами, шепчутся две молоденькие богомолки с модными среди современных паломниц фирменными рюкзачками за спинами. Они не слышали того, что услышал я. Возможно, что и не услышали бы.

 

БАТЮШКА

Перед мелодичным позвякиванием кадила прихожане дружно сдвигаются, поворачиваются, склоняя головы. Дым ладана, едкий для новичков и ароматный для верных, наполняет объем нашего небольшого храма, проникая во все уголки тела, в самое сердце, в самую душу страждущего.

Батюшка кадит, семеня старыми, натруженными ножками. Его слегка, но надежно поддерживают Володя и Виктор. Его незримо поддерживают все «зде стоящие», и он знает это – не следит за своими «ходунцами», а кадит и молится.

Две бабульки в общей шеренге в строгих платках и однотонных довоенной моды пиджаках согбенными спинами подают пример своеобразной «выправки» – без таких бабушек церковь не церковь!

– Как жизнь, старуни? – спрашивает батюшка мимоходом.

– Ой, батюшка, – трясут головами, – все болит, все! Еле доперлись!

– Ничего, старуни, – утешает батюшка, улыбаясь, вроде даже ехидно – Ско­ро переселимся «идеже несть болезнь, ни печаль». Ничего болеть не будет!

Я смотрю на бабок. Они счастливы! У них даже лица помолодели и, наверное, боли утихли.

Скоро переселимся! Да еще, дай Бог! – с батюшкой в одной компании очутимся! Дай Бог, дай Бог!

Да! Попробуй-ка этак-то утешить – скорой смертью, кого-нибудь из премудрых мира сего! Рискуешь нарваться.

Кадит батюшка Иоанн Миронов. Шаркают больные ножки. Журчит ручейком цепочка, звякает льдинкой крышечка. Ноздри ловят таежный запах в невольном жадном, затяжном вдохе. Звенит кадило, звенит.

 

В МЕТРО

Меня вносит в вагон метрополитена энергичный напор спешащих на работу питерцев. В вагоне еще несколько раз экстремально опрессовывают, затем давление понижается до почти нормального – можно терпеть.

Одно смущает – со всех сторон «музыкальное» чириканье  от переносных аудиоплейеров, в добрую половину ушей моих попутчиков вживлены стереотелефоны, а у этого вот добра молодца в кожаной куртке с заклепками уровень звука выведен на такую мощность, что я могу даже определить стиль некогда мною тоже любимого «метал­лического» рока.

Ловлю себя на нехорошем желании, как следует, дернуть за провода, струящиеся из ушей «рокера». Ну-ну, спокойствие, дружище! Вот если бы мне тоже наушники, да включить что-нибудь клас­сическое… или даже из церковного пения. Тогда я смог бы не раздражаться на этих обормотов! Ангел-хранитель шепчет мне: Представь, у всех наушники, у каждого своя музыка, глаза закрыты, все в плотной толпе и одновременно безконечно разделены. Не это ли мечта рогатого?

А у этого паренька хорошее лицо – вдруг замечаю я и выдавливаюсь на правую сторону для пересадки. 

 

О ЗДРАВОМЫСЛИИ

Есть оно у нас – здравомыслие-то? Не нам судить, конечно! Но вот у нецерковных людей с ним, определенно, проблемы! Приведу пример в подтверждение.

Был я как-то по работе в одной районной школе  – проверял качес­тво капитального ремонта перед новым учебным годом. Замечаний было немного – строители попались сознательные. Наверное, причи­ной их сознательности, в частности, было и то, что директор там уж больно замечательная, татарка по национальности, Рамиса Хазизовна, светлая старушка семидесяти пяти лет, заслу­женный учитель.

Светлая-то светлая, но смотрите сами!

Школа эта интернат, для ребятишек с затруднениями речи. Расположена удачно – над красавицей-Невой. Трудами этой Рамисы Хазизовны сохраняется в неплохом состоянии уже много-много лет. Я не удержался и спросил: «Рамиса Хазизовна, какова статистика – детишек дефектных больше стало или меньше?»

Она на меня посмотрела, как на ослабленного, и ответила, что, конечно, стало больше. Родители очень многие пьют, дети предо­ставлены самим себе, да и рождаются, сами понимаете, какими!

А затем, после проверки, наша комиссия по старинному советскому обы­чаю села за стол, накрытый в школьной столовой. Появились конь­як с водочкой, вино. Я налил себе сока, благо он имелся в наличии. Под­нял, как все, за здоровье и поймал изумленный взгляд Хазизовны, семи­­де­ся­ти­пятилетней старушки-педагога,  держащей бокал с конь­яком: «Вы что, за рулем?»

Я ответил, что не пью. Вообще. Чем привлек невольно к себе внима­ние остальных. Ну, отшутился, как обычно. Застолье продолжилось.

Через некоторое время старушка, слегка раскрасневшаяся уже, наклонилась ко мне через стол и сказала:

– Дорогуша вы моя, такой замечательный человек, а не пьете! Я Вас даже уважать теперь не смогу!

 

В ТРАМВАЕ

Еду в трамвае. Свободно, поэтому можно присесть. На соседнем кресле мужичок невзрачной наружности смотрит в окошко, а в ногах у него пакет с немецкой надписью– возможность для меня попрак­тиковаться в языке. Так, что тут у нас?

Qualitat… darf… Zufall… Качество… может… случайность. Как здорово! Я только что размышлял на эту тему – есть ли ли они, случайности, в нашей жизни или случайностью мы называем то, что не прицепляется в нашем умишке к первопричине. Качество, может, случайность… Остальное прикрыто штаниной пассажира.

Пытаюсь сам додумать фразу. Предположим: Качество может защитить от случайностей. Хм, неплохо! То есть – сделал надежно, честно и укрыт от негативных последствий – «случайностей». А если глубже? Например – качество может защитить от случайностей, а Господь оградит благочестивых. Очень неплохо!

Мужчина встает, поднимает пакет, идет к двери. Читаю полностью – Qualitat darf kein Zufall sein – качество не может быть случайным. Тоже неплохо! Тогда с моим добавлением будет звучать так – качество не может быть случайным, а благочестие не останется без награды!

 

В ТРАМВАЕ– 2

Не могу читать в трамвае – трясет, а потому обречен невольно    наблюдать. Наблюдать, конечно, интересно, но иногда… глаза бы не видели, честное слово!

Вот девушка читает книжку. Настоящая питерская девушка – симпатичная, белоснежная курточка в опасной близости от не первой свежести спецовки какого-то работяги, а она безмятежно уткнулась в книгу. Что за книга-то?

Поднимаю дужки очков кверху, увеличивая их мощность. В колонтитулах над страницами, справа и слева, название «Как продать себя за 90 секунд»

Тьфу ты, прости Господи! Девушка, не будь дурой, ты же не пальто и не картошка! Не продавайся! Девушка увлечена книгой. Ее чувствительно толкает кондуктор, задевают на каждой остановке пассажиры при входе и выходе. Но она не слышит ничего – девушка, видимо, очень хочет себя продать.

 

ВДОВЬЯ  ЛЕПТА

Забрел я на один из питерских рынков в поисках тапочек для сына-новобранца.      Его недавно призвали в армию, в пог­ранвойска. В письме заказал тапочки, отвечающие двум главным требованиям – прочные и ненамокаемые, то есть не тряпочные.

Эти два условия сын-солдат деловито отразил в замечательном по содержанию письме. Замечательном тем, что я, перечитывая письмо много раз, не узнавал своего охламона. Слезы невольно подступали к глазам, когда разбирал неровные строчки: «Все у меня хорошо. Переживаю лишь за вас, что тревожитесь зря. В армии, оказывается, веселее, чем «на гражданке»!

Сейчас, ковыряясь в китайском ширпотребе с робкими вкрап­лениями отечественного, я недовольно морщил нос: «ненамокаемых» много, но насчет их прочности оставались большие сомнения. Какие-то все нарядные притом! Явно для пляжа, не для казармы!

Ну вот, наконец, что-то похожее. Продавец – пожилая женщина сообщила, что продукция питерская, это меня также порадовало. Сколько стоят?

– Сто пятьдесят!

Я остался доволен ответом, но вслух впечатление не озвучил. Скорее наоборот, по полушутливой привычке, попросил скидку – хотя бы на десятку. Упомянул, что тапочки беру сыну в армию.

– Забирай за сотню, – последовал ответ.

На самом-то деле я торгуюсь больше для форсу. При такой солидной скидке быстро сконфузился и попытался всучить продавщице хотя бы еще двадцатку… Не тут-то было! Женщина наотрез отказалась взять эти  деньги.

– Для солдата ведь! Только бы все хорошо у него было!

Я вышел с рынка довольный. Первая мысль была – сэкономил аж целый полтинник! Вторая мысль – это сколько же они накидывают, что так продавщица сбавила цену! Третья мысль пришла позже. Менее приятная… Тварь ты, дружок, а еще православным себя считаешь! Эта женщина тебе свою вдовью лепту подала, а ты!

Когда я вручил моему воину тапки, то он остался очень доволен. Просто как влитые сидели на ноге! Именно то, что и хотелось! А когда я рассказал ему о скидке, которую женщина сделала неизвестному солдатику, то он почему-то заблестел глазами, прищурился.

Сентиментальный, весь в батьку!

 

СМЕНА НАСТРОЕНИЯ

Райцентр. На периферии много универсальных магазинов. Этакие малюсенькие маркеты, где рядом уживаются пусть непрезентабельные, но такие внушительные рулоны рубероида и изящные, зато ненадежные китайские велосипеды, сверкающая посуда опасно соседствует с хозинвентарем, а гвозди прямо в ящиках на полу посреди торгового зала. Здесь же наглый котофей вывернулся без опаски шелудивым пузом – собак не видно, а покупателям он без надобности, разве что отпихнут беззлобно с прохода. Но он поднимется, перевалит лапу за лапу, шмякнется на прежнее место и снова дремлет –мое место, не замай, здесь солнцем нагрето!

Я полюбовался на него и вышел на улицу. Там тоже было на что поглазеть, потому что весна! Немного неуютно – свежий ветерок тянет в ухо, но ничего! Смотри, мы все-таки победили – враг отступает: снег уже дотаивает в самых укромных местах, асфальт весь в яминах, но почти полностью высох, деревья пока голые, но уже пахнут. Хороший показатель – мальчишки с великами. Значит, и впрямь весна. Белобрысый пацанчик проносится мимо, просунув ногу под раму огромного «лисапеда», изогнулся всем телом, налегая на педали, одновременно выкрутив голову назад – нет ли машины. Так нельзя, дружок! Колесо попадает в одну из многочисленных колдобин, подворачивается руль, мальчишка с грохотом и звоном шмякается на асфальт. У меня мороз по коже, а он уже поднялся, потер коленку и снова ловит ногой педаль. Ожигает меня, свидетеля конфуза, сердитым взглядом, а у меня и на самом деле ощущение такое, будто это я его сглазил!

 «Газель»-фургон стоит на обочине, с капота вызверился дракон. Мода теперь такая, неприятная для нашего брата православного. В кабине томится в ожидании девица, а за рулем никого. Но вот подходит водитель – румяный парень в фирменном комбинезоне, производящем впечатление выходного костюма. Из нагрудного кармана торчит антенна мобильника, топорщится раннее брюшко, парню – лет двадцать пять. За ним следуют помятые личности неопределенного возраста.

– У кого хошь спроси! Если Фома пообещал – железо! – продолжает вещать один из помятых румяному – Колуны в дровеннике, а Танька на работе!

– Чтобы в поленницу как следует сложили! – требует парень – Мне за вами некогда следить, у меня в три ларька не завезено.

– Ты только опохмели нас! – просит Фома работодателя, прежде чем прыгнуть в фургон. За ним следуют остальные. Румяный парень с лязгом закрывает задний борт и вразвалку идет к кабине. Девица оживляется, роется в бардачке и закуривает, выдыхая дым накра­шенным ртом. В окошко летит пустая сигаретная пачка.

Дунул холодный ветер, пригнал тучки, отчего сразу потемнело кругом. Да­же снежинки откуда-то прилетели. Весеннее, хорошее настроение вдруг пропадает. Спускаюсь с крыльца, поднимаю воротник и бреду восвояси.

 

БЛУДНИЦА

Кто читал Жития Святых, тот знает, что святая Мария Египетская, первый раз придя к храму, не сразу в него попала. До нас дошли сведения, что она просто не смогла в него войти – неведомая сила отшвырнула тогдашнюю блудницу от двери в храм.

В наше прозаическое время роль неведомой силы вполне могут исполнить по отношению к подобным грешникам обычные люди, которые, придя в церковную ограду и побыв там некоторое время, полагают, что заимели право решать, кому в ней место, а кому – нечего здесь делать.

Эти фарисеи нового розлива четко знают – в какой одежде и в каком настроении следует входить в Дом Божий.

Этот фарисей, думаю, сидит в каждом из нас!

Она встала прямо передо мной, источая резкий запах духов. Ее пышная прическа, неприкрытая платком и обильно залитая лаком, отвлекла меня от невольных грез – признаться, я уже до этого съехал мыслями с Литургии на светские раздумья.

– Куда приперлась в таком виде? – возмутилось тут все мое благочестивое естество.

Я был не одинок в своем негодовании.

–Шу-шу-шу! – послышалось негодующе сзади и справа.

Это чуточку смутило. Сзади и справа традиционно располагались люди, которые частенько меня искушали своей непоследовательностью – других ругали, а сами громко разговаривали во время службы. Тут что-то не так!

Я сосредоточился и забыл про женщину. После службы опять ее увидел, в правом приделе храма. Женщина плакала и ее деликатно пыталась успокоить местная бабуся. Я услышал обрывки диалога:

– Так он умер, что ли?

Женщина отрицательно замотала головой.

– Болеет?

Опять отрицание вперемежку со всхлипами.

– Так что же ты, глупенькая!

Женщина еще пуще залилась слезами.

Я в это время ожидал батюшку, отца Анатолия, поэтому не уходил, хотя сильно стеснялся.

Женщина, проплакавшись, выдавила из себя:

– Просто… просто дура я была, понимаете!

– Изменяла, что ли?

Та непонятно мотала головой.

Из алтаря вышел наш старенький батюшка – еще живой отец Анатолий, Царство ему Небесное! Все кинулись к нему за благословлением. Неуверенно подошла и она, глядя на других, сложила лодочкой руки.

Я не видел лица той женщины, а потому не знаю, продолжает ли она ходить в Софию. Но думаю, что она здесь, где-то рядом. В платке, ненакрашенную – поди узнай! Да и зачем…

 

ЗАПАХИ И ЗВУКИ

Всплыло в памяти посреди лета – детство, зима. Где взять слова, чтобы поведать, что пришло в едином, цельном образе – темень, пробитая звездными блестками, свежесть, тишина, лишь гулко лают собаки на деревне, да под важными не по размеру валенками так громко скрипит морозный снег. Я совсем маленький, а сердчишко переполняет что-то большое-пребольшое. И как суметь выразить это!

Со скрипом открою дверь во двор – здесь милый запах сена, громко вздыхает корова, наскучась по хозяйке. Глухо постучу валенками по деревянным ступеням, отряхивая их от снега, подымусь в темные и холодные сени, пройду их чуточку пугливо, сбивая половики на скользком, крашенном  полу и, нащупав ручку, тяжело распахну другую, обитую вытертым дерматином, дверь в жилую избу, откуда навстречу выльются такие контрастные после улицы свет и тепло, звуки и запахи!

На кухне – хлопочет тетка Тамара, голова завязана белым платом, пылает огонь в русской печи, гремят заслонки и чугуны. О, крестьянское жилище! – тут целая симфония запахов и звуков, как передашь словами! На печи в наволочках сушеные яблоки, в углу – вязанки лука, на столе – глиняная кринка молока и круглый хлеб. Откинута крышка в полу, дядька Толя спустился за картошкой, оттуда тоже особый дух – подполья. Тикают ходики,  маятник щелкает туда-сюда, гири – чугунные еловые шишечки тянут вниз цепочку, приводя в действие нехитрый механизм, который отмеряет мое время, о чем я пока даже не подозреваю!

Как же я ухитрился растерять все это по жизни, позабыть – запахи и звуки.

А кто спрашивал! – увезли нас с братиком папа-мама к цивильной жизни, в город, давай-давай, все уезжают! Рыбка ищет где глубже, а человек где лучше.

Долго еще потом снилась мне моя деревня, плакал во сне. И так сладко!

Прошло время, вырос, успокоился, по такому поводу плакать перестал. Пришли другие причины для слез – сурьезные, но плакать уже низзя!

Внизу у магазина под фонарями беззвучно пасутся пластиковые корова с теленком, электронные часы мертво фиксируют время другого века, но тишины нет: город не может молчать – будто великан мычит закрытым ртом, а поверх того мычания – шелест шин иномарок, бумканье в них магнитофонов, а то вдруг загулявшие голоса отчаянно заматерятся под окном. Запахи  накрыты крышками и спрятаны в холодильник, другие – закупорены до утра под зеркалом в парфюмерные пузырьки.

Поворочаюсь на диване, нет, не уснуть; врублю электрочайник, открою крышку ноутбука и… тщусь вспомнить, слова найти – зачем-то повзрослевший и уже безнадежно городской человечек. Господи, неужели оно не вернется!

 

МИРОВАЯ МАМА

Елена Тарасовна излучает довольство и уверенность. Она – заведует большим магазином, муж недавно вновь закодировался, а сын вернулся из армии и устроился на «хлебное» место – инспектором ГИБДД.

О них, о детях и разговор. Благодушному настрою беседы способствует наполовину опорожненная бутылка крепкой настойки. Женщины теперь за неимением коней, нуждающихся в остановке и тьфу-тьфу-тьфу – за ненадобностью входить в горящие избы, освоили другой вид экстрима – бутылка уже не первая.

Пятидесятилетние «девочки» сидят за изобильно сформированным столом на даче одной из них. Они лишь недавно стали «снова ягодками», надоевшие мужики «не отсвечивают», распущены в увольнительные.

– Меня Люська так и зовет – мировая мама! – продолжает повествование о своей младшенькой Елена Тарасовна, – Ни в чем я ее не торможу, не ограничиваю – пятнадцать лет девке! Что же я, себя не помню! Раньше были клубы, а теперь дискотеки.

Люська – завсегдатайша «Ночного океана». Она там, как рыба в воде. Даже в магазинной очереди за сигаретками, заслышав хип-хоп из колонок над кассой, рефлекторно дергает обтянутой джинсами попкой. Веселая, бойкая девчонка.

Счастливая! – так ее называют подруги. У нее мировая мама, которая не смотрит на часы – во сколько дочка пришла. Не нюхает, чем пахнет Люська – подумаешь, «сотку» шампанского «дернули» молодежь для куража.

Детям нужно доверять! – назидательно говорит «мировая мама».

Как хорошо на даче! Никто не мешает жить! На руках старомодные – тяжелые, золотые перстенечки, на голове – дорогая прическа, на пышных телесах – привезенные из Турции обновы. Только бы эта скотина снова не сорвался! Что-то у него глаза были подозрительные, когда из дому уходил. Да пошел он!

У «мировой мамы» звонит «мобильник».

– Да, Люсьенчик!  Браслет? Конечно, возьми! Не вопрос¸ моя хорошая, легко! А папа не вернулся? Ха-ха-ха! Да, конечно, оно нам надо?

 

ТЕЗКА

Николай Николаевич вежливо проводил посетителя до самой двери, уважительно раскланялся и вернулся к письменному столу,  чрезвычайно довольный собой. Присел в кожаное кресло и обвел взглядом свой кабинет.

Да, можно только удивляться тому, как быстро он привел новое место в надлежащее состояние – лишь месяц минул после переезда.

Гроза реорганизации пронеслась над учреждением, где отделом заведовал Николай Николаевич. Но! – нет худа без добра – мероприятие, задуманное с целью сократить количество служащих до разумного минимума, как это часто случается, осталось лишь намерением – в подчинении у Николая Николаевича теперь то же количество работников, но в улучшенном  составе – удалось заменить парочку строптивцев, а вынужденный переезд из одного помещения в другое обернулся выигрышем в метраже и планировке. Это, если не сказать о самом главном – у Николая Николаевича, в связи с отсутствием разъяснений по работе в новых условиях, появилась замечательная возможность исключительно на собственное усмотрение подписывать судьбоносные документы.

Значит, был повод гордиться собой и своими административными возможностями. На столе, под грудой бумаг, мелодично зазвонил один из мобильных телефонов, подаренных благодарными клиентами. Николай Николаевич, выждав паузу,  с солидным лицом, хотя в кабинете был один, взял трубку, немного поморщился, увидев на цветном дисплее фоторожицу старшей дочери.

– Да, Светуся! – произнес благодушно, под стать настроению, хотя последнее время с дочерью был «в контрах» – она не радовала его своими самовольными действиями – сошлась с каким-то музыкантом, забеременела от него, а затем неожиданно отказалась от всякого общения с непутевым родителем, хотя тот был готов подбросить приличных деньжат в качестве откупных.

Из микрофона донесся раздражающе меланхоличный голос дочери:

– Папа, строители спрашивают – когда привезут плитку для кухни.

Николай Николаевич невольно осерчал.

– Света, я тебе купил квартиру, скажи спасибо! Твоя мать обещала решить этот вопрос. Вы еще и мелочи норовите мне навязать!

Он запустил трубку в угол кабинета, не устояв перед приступом злобы. Чего им от него нужно! Посидел немного, с трудом успокаиваясь, достал из верхнего ящика упаковку таблеток, выдавил одну на ладонь и сунул в рот.

Нелегкая принесла Пал Геннадьича – одного из замов. Тот, как всегда робко, заглянул в щель приоткрытой двери, поскребся в косяк. Лучше бы он этого не делал!

– Пал Геннадьич! – взревел Николай Николаевич – Сколько можно тебе говорить, чтобы ты не шуршал своими погаными пальцами по стенкам! Ты хотя бы примерно представляешь, во что мне обошелся ремонт этого кабинета?

Пал Геннадьич затрясся в испуге.

– Ну ладно, – смягчился начальник – ты только не нервничай! Проходи, давай!

Ему вдруг стало жаль этого дуралея, захотелось немного смягчить ситуацию.

– Я же тебе тысячу раз объяснял, что не нужно стучаться! Я здесь не водку пью и не с бабами развлекаюсь. Если нужно, заходи без дурацких церемоний!

Пал Геннадьич чуть было не напомнил суровому начальнику, как тот вчера «спустил на него полкана» за то, что он вошел в кабинет некстати – шеф распаковывал подаренную клиентами коробку с письменным прибором – хотел сказать, но привычно сдержался. А Николая Николаевича опять понесло:

– Что ж мне за коллектив такой попался! Вроде бы все делаю для вас – вчера премию выбил у председателя комитета дополнительную. А в ответ одни пакости!

В таких случаях Пал Геннадьевич тупо смотрел на дорогой барометр, висящий на стене напротив. Терпеть приходилось минут десять, затем начальник успокаивался и мог предложить попить с ним вместе чайку. Эта либерально-демократическая процедура сопровождалась уже более сдержанными упреками, затем на руководителя нисходило рабочее настроение – ну, что там у тебя? – в течении получаса, пока он не впадал в изнеможение, можно было решать кой-какие вопросы, правда, больше для проформы; чтобы после не быть обвиненным в самодеятельности.

Но текущую работу сотрудникам все равно приходилось выполнять самостоятельно, на свой страх и риск. Риск и страх заключались в неизбежности принятия неправильного решения, поскольку верных решений не существовало вообще и угодить на Николая Николаевича было невозможно в принципе. Любая планерка заканчивалась стандартными обвинениями – в неблагодарности подчиненных, в безалаберности, и… в неумении корректно вести себя с начальником. Особое удовольствие начальник получал, доведя подчиненного до психологического срыва, а затем, урезонивая и успокаивая его.

На этот раз обошлось. Николай Николаевич вспомнил, что приглашен к другу – чиновнику высокого ранга. Приглашение обещало оказаться интересным, а в недалекой перспективе маячила заграничная поездка в приличной компании. Хорошее настроение вернулось – забылись и инфантильная дочка, и дура-жена, а Пал Геннадьевич так хорошо – уважительно, молчал, глядя на стену. Николай Николаевич проглотил комок в горле.

– Люблю я ведь вас, Паша! – проникновенно сказал он – Люблю, а иначе… – он рубанул рукой по воздуху, – иначе… разве бился бы за вас! Сам понимаешь – реорганизация! Вы же не знаете, как нас сейчас давят!

Мысль о безответной любви к людям была навязчивой для Николая Николаевича. Пал Геннадьевич уже приготовился идти в приемную – включать  импортный огромный бойлер, заваривать зеленый чай, но шеф отпустил его совсем, всучив напоследок бутылку хорошего коньяка.

– Бери, бери, – ворчал добродушным, начальственным тоном, не допускающим возражений – Знаю, что вас не удивишь таким добром, но отказываться некрасиво! Учитесь уважать руководителя!

Оставшись один, он выбрал в мобильнике из списка заветное имя.

– Иваныч! По плану? Занят? Перенес на семь? Принято.. Да, заняться тоже есть чем! Работы невпроворот. Ты же знаешь, какие у меня балбесы в отделе! Все самому делать приходится.

Николай Николаевич в среде равных и высших имел репутацию рубахи-парня, человека незлобливого – излишне мягкого, часто страдающего от своей доброты. Имидж добродушного интеллектуала он прочно закрепил за собой, хотя те, кто знал его совсем близко – дома и на работе, почему-то полагали иначе. Впрочем, чего другого ожидать от них, неблагодарных! Зам даже спасибо не сказал за подарок!

Николай Николаевич передвинул  от себя бумаги, освобождая жизненное пространство. Показалась прижатая на столе стеклом маленькая иконка Николая  Мир Ликийских Чудотворца, подаренная кем-то из восхищенных чутким к себе отношением со стороны высокого начальника клиентов.

– Ну что, тезка? – по-свойски обратился к святому – Хоть ты-то меня понимаешь! Как тяжело! Сколько злобы вокруг!

Он вынул из среднего ящика «Братьев Карамазовых» и углубился в чтение. До семи еще оставалось почти полтора часа.

 

КОТЕНОК

Я – неофит. Проще – новоначальный член Церкви. Еще проще, но немного нескладно – недавно начавший воцерковляться человек. За этим корявым словосочетанием стоит Нечто, что понять сможет лишь тот, кто сам уже прошел через Это.

Мне тридцать восемь лет. У меня хорошая жена и сын-подросток. Он у нас один – как у многих теперь. Сыну нравится слушать Децла, а жена оставляет телевизор,  только чтобы поговорить по телефону. Но я люблю их, хотя и злюсь. Тем более, что сам уважаю смотреть новости, а под «Бони М» у меня ноги подпрыгивают, хоть и не дело это.

Но по воскресеньям и праздникам я иду в храм. Честно говоря, сначала мне было лениво подниматься в свой законный выходной. Брести через непроснувшийся город, самому на себя удивляясь. Но когда я вижу купола Софии, то снова и снова становлюсь другим. И когда слышу, как перекликаются колокола, то мне очень жаль, что со мной нет жены и сына.

Когда я подхожу, чтобы приложиться к иконе «Знамение Божьей матери», то ощущаю себя новгородцем. Когда достаю помянник, ставлю свечи за здравие и за упокой сродников, то чувствую себя сыном своих родителей. Иногда мне тяжело, потому что я начинаю плохо относиться к своим друзьям. Но это не потому, что я теперь хороший, а потому, что местами я еще  не очень.

То же и дома. Я не могу теперь сесть за стол без того, чтобы не помолиться. Или хотя бы не перекрестить лба. Конечно, на людях я этого не делаю. Там я рисую крест на столе или творю Иисусову молитву. Но дома! Ведь я здесь хозяин! И потому мне очень обидно, когда мой сын небрежно плюхается за стол, изогнувшись в сторону экрана, на котором кривляются рожи явно бесовского толка.. И хорошо, если я успеваю вовремя вспомнить, что совсем недавно я делал то же самое, причем не всегда в трезвом состоянии. Если я не успеваю это вспомнить, то начинаю рычать на мальчишку. А ведь это тоже, согласитесь, как-то не очень…

Но если быть честным до конца, то в нашей семье многое все-таки стало меняться к лучшему с тех пор, как я одел крест. Не сразу, медленно – со скрипом. Часто близкие даже как будто провоцировали меня на срывы. Но, что удивительно, сами при этом бывали разочарованы, когда видели, что я таки поддался на их провокацию. Они уже ждали от меня другого.

Мы с женой всяко жили раньше. Побывали и на краю развода. Причины перечислять не стану. Знаю теперь, что виноваты взаимно. Хрупкий мир, который установился с некоторых пор – на самом деле очень хрупок, но теперь я верю, что он не разобьется. И теперь я знаю цену слову «семья». И хочу освятить наш союз венчанием, но время еще не пришло. Для моей жены не пришло. Хотя…

Она как-то сказала, что хотела бы завести котенка. Не ребенка, к сожалению, но на сей раз я удержался от сарказма и в воскресенье повел их с Виталиком на рынок. Там вместе с фруктами и овощами (дело было в Рождественский пост) мы за символические пять рублей приобрели Мойшу.

Имя это придумал я безо всякого антисемитского умысла. Есть же ведь и Васьки, и Мишки среди котов. Просто в имени присутствовала шипящая, а также знавал я одного шустряка, на которого, как мне казалось, мог походить мой будущий (наверняка шустрый же!) питомец.

Мойше был карнавальный продукт сиамской и еще неизвестно какой породы. Дымчатая шерсть, черные лапки, мордочка и хвост, розовое брюшко и острые, как иголочки, зубки. По шустрости он превзошел своего человечьего тезку. Повисеть на шторах, забраться в кастрюлю или влезть прямо по обоям до потолка – это ежедневный минимум, которым он редко ограничивался.

Эта шустрость его и подвела. Однажды он настолько стремительно выскочил в подъезд через неосмотрительно приоткрытую дверь, что это осталось незамеченным. Сын Виталий, на которого в тот день был оставлен кот, увлекся компьютером и, думая, что Мойше отдыхает после трудов праведных, хватился его лишь через пару часов после того, как роковая дверь уже была захлопнута.

Трудно себе представить наше горе. Мойше сделался уже, если и не членом семьи, как это модно говорить среди любителей живности, то символом ее стабильности и уюта (хм, ничего себе символ стабильности!). Особенно горевал сын, который чувствовал себя главным виновником пропажи котенка. Мы обыскали подвал, опросили всех соседей, включая соседние подъезды. Побывали в магазине, расположенном на первом этаже, допросили грузчиков и продавщиц.. Написали и развесили по всей округе объявления. Тщетно! Прошло три дня, на улице была зима, а ведь наш Мошка, как называла его жена, даже в теплой квартире постоянно замерзал по своей полусиамской привычке. Мы слабо утешались лишь надеждой, что его подобрал хороший человек… который почему-то, правда, не догадался вернуть его хозяевам.

И вот вечером, сидя в унылой без нашего озорника квартире, я со вздохом сказал жене и сыну – ах, если бы вы пошли со мной на воскресную службу! Мы бы там попросили Николая Чудотворца вернуть нам нашего любимца. Наверное, он бы не оскорбился такой пустяшной просьбой! Виталик, который еле сдерживал обычно улыбку, когда слышал, как я благодарю Христа «…яко еси насытил нас земных Твоих благ…», теперь был настроен терпимее и живо поин­тересовался, на сколько процентов это реально? – чем поставил меня в тупик. Но, поразмыслив, я ответил, что на сколько процентов будет веры, настолько положительным будет и результат.

Сработало! Сын согласился пойти. Но предупредил, что всю службу выстоять – это свыше его сил, но я был рад и этому. Вопросительно посмотрел на супругу. Та сказала, что пошла бы, но завтра работает.

…Херувимскую Виталик таки продержался! Я же до самого конца просил Спасителя о помощи. Котенка жаль, но здесь ставка была неизмеримо выше. Ведь речь шла о моей семье! И не только о ней. Господи, помоги! Если не найдется этот несчастный звереныш, сколько времени, сколько возможных трудностей придется перенести моему усомнившемуся сыну, чтобы потом вновь придти в Храм.  Не скажет ли он мне: «Папа, все это ерунда! Ерунда твои посты, молитвы, правильные разговоры. Ты меня один раз уговорил, но больше это у тебя не получится!»

И все же – натура грешная! – как ни переживал я, но, выйдя из церкви, за обычной суетой о просьбе своей забыл.

Дело в том, что после службы я всегда бегом бегу на тренировку по волейболу. Отказ от прежних грешных привычек не был бы так легок, кабы не спорт. И нынче, я у лоточницы отоварился пирожком с повидлом и успел на автобус. А уж там, в спортзале, была такая рубка, что мысли мои были лишь об атаке, да о том, как вовремя поставить «блок».

Усталые, но довольные возвращались мы домой – помните строчки из школьного изложения. Друг подбросил меня на своих Жигулях до дома, я заскочил еще в магазин, купил булку и вошел в подъезд…

…В первое мгновение я остолбенел. Впору было тереть глаза, щипать себя за нос, щеку, колотить по глупой голове, которая так долго не верила ни во что по-настоящему хорошее. Дорогой Читатель, я не вру! Это не художественный свист! И это, поверь мне, не случайное совпадение! Уж поверь, никак не совпадение! И то, что я испытал, это было нечто!

На площадке первого этажа в полумраке нашего неэлитного подъезда проявилось белое пятно – котенок. Жалобно мяукая, он полз ко мне на расползающихся лапках.

Реакция была такова, что я плакал, как трехлетний пацан, когда Мойше прятал свою мордочку у меня под подбородком. Но я плакал не просто от радости, что он нашелся, меня переполняло некое чувство, смешанное, пожалуй, даже со страхом. ОН (вы понимаете, о Ком я!), Он услышал меня, действительно ничтожного грешника! И Он выдал мне, он выдал моему сыну, моей семье (а, наверное, и не только семье!) великий кредит, который ни в каком банке, ни за какой блат, ни под какие проценты не получишь!

Сейчас, когда я колочу на клавиатуре компьютера эти строки, у меня снова в глазах стоят слезы. Но я не шизофреник, ребята! Пос­мотрели бы вы на лицо сына, который встретил меня на пороге! Услышали бы вы, как моя жена торжественно обещает нам в ближайшее же воскресенье тоже пойти в церковь. И как она потом обзванивает родню.

Да, я знаю, эта история отчасти потускнеет позднее. Так же, как потускнело со временем для меня возвращение с того света моей парализованной бабульки, после того, как на нее одели крест, исповедали и причастили.

Проходит время, и чудо становится просто совпадением. А ведь надо бы наоборот – в каждом событии пытаться узреть чудо откровения. В случайном, хаотическом мире жить попросту страшно, не так ли? Но мы предпочитаем такой мир, потому что нет в нас благодарности, мало в нас любви, нет в нас света. А если мы не дети света, то чьи? Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного!

 

ТЕЛЕФОННЫЙ РАЗГОВОР

– Да, Кать! Уже еду… Жду трамвай. Сигарет? Сигарет купил. Да. Хлеб? Ой, хлеб забыл. Не пойду уж сегодня, ладно? Доживем до завтра без хлеба?

 

ЗЕМЛЯКИ

Алексей поспешал по Разъезжей в сторону работы. В принципе, можно было не спешить, но не спешить Алексей не умел. Ноги длинные, сам молодой – от Лиговки до Фонтанки десять минут ходу, не на метро же ехать!

Желудок тоже у молодого парня был хороший. Потому бурчал, предупреждая, что не позавтракал. До того момента, как откроется горэлектротрансовская, ведомственная столовка, еще час с лишним, но «перехватывать» в уличных «забегаловках», где не столько ели, сколько дули пивко, Алексей брезговал.

На просившей ремонта, в том еще веке оштукатуренной, стене висела чуждая современному облику Разъезжей старомодная вывеска – «Пышки». Она вдруг напомнила Алексею его студенческие годы, когда он частенько перекусывал в пирожковых да пельменных. Чуть поколебавшись, он завернул в открытую настежь дверь.

В малюсеньком, похожем на пенал, помещении было тесно, хотя, всего-то, несколько человек числом около семи  к плечу плечом  скучились вдоль узких пристенных столиков, напоминающих скорее подоконные доски. Это были, наверняка, все те же студенты – но не те, которые подкатывают нынче к альма матер на иномарках, а другие – нищие, из тех, что всегда водились в изобилии – и в Питере, и в Ленинграде.

За невзрачной стойкой орудовала крашеная, лет пятидесяти, тетка. Она запускала в кипящее масло из примитивного аппаратика беленькие кружочки теста, те быстро превращались в поджаристые, всем нам известные – пышки или, как их еще называют иначе – пончики. По желанию клиента тетка посыпала пышки сладкой пудрой. Стоили пышки пять рублей за штуку. Как раньше – пятак! Только не в копейках теперь осуществлялся расчет, а в униженных перестройкой рубликах. Вот уж неприятно были бы удивлены наши предки, которые лет сто назад за копейку хорошего пирожка взять могли!

Алексей попросил три пышки и стакан чая. Тетка плюхнула в масло очередную партию заготовок и вытаращила глаза – аппарат выдал вместо традиционного белого колечка, нечто, по форме напоминающее подкову.

– Ты посмотри, какой уродец! – воскликнула она даже огорченно – Надо же, в первый раз у меня такой вышел!

Алексей, желая ее утешить, сказал, что получился не уродец, а раритет.

– Это же подкова, – улыбнулся он – А подкова к счастью!

– Значит тебе повезет, парень! – ответно рассмеялась продавщица – Точнее, уже повезло. Забирай ее сверх счета!

– Спаси, Господи! – невольно вырвалась у того привычная для церковного обихода, но странно прозвучавшая здесь, благодарность.

Минуло что-то с полмесяца, когда Алексей вновь оказался здесь. Он и сейчас торопился, причем на этот раз всерьез, поэтому решил взять пышек с собой, да побольше, что бы после, разделавшись с делами, перекусить самому и угостить товарищей по работе. За стойкой хлопотала знакомая женщина, а в «зале»  было на этот раз пустовато –  лишь две старушки, как воробышки сжавшись в серые комочки у стены, насыщались, разбирая  каждая свою единственную пышку на маленькие, пригодные за  отсутствием зубов для глотания, кусочки, по привычке все же шевеля запавшими, морщинистыми щечками, имитируя жевательный процесс и от того, видимо, получая особенное удовольствие.

– Здравствуйте! – поприветствовал парень продавщицу – Мне десять пышек без пудры и если можно – подковообразных!

– Ишь, – ухмыльнулась женщина, – запомнил!

– Хорошее и должно запоминаться, – как-то ловко, можно сказать, по-философски сформулировал Алексей, – Пускай плохое забывается!

Они разговорились, пока готовились пышки. Почему-то Алексею хотелось быть откровенным с этой немолодой, вроде даже несколько вульгарной, но отзывчивой на доброе обращение, теткой. А она, тоже вдруг расчувствовавшись, вновь сунула ему в пакет пышку сверх счета.

– С наступающим вас, – произнес Алексей, испытывая потребность как-то неформально поблагодарить женщину.

– Это с каким же? – поинтересовалась та.

– С Рождеством Пресвятой Богородицы, – ответил он, заметив краем глаза, как шевельнулись бабуськи у стены.

– А когда этот праздник? – как-то по-настоящему заинтересованно спросила продавщица.

– Завтра. До свидания! – Алексей выскочил из тишины закутка на оживленную улицу, ощущая почему-то в горле трогательный комок.

– До свидания! Ты заходи, может опять подкова получится!

До «пяти углов», до Ломоносовской улицы нес он этот комок, не понимая, почему его так благодатно тронула мимолетная встреча?

Алексей не знал, что когда он ушел, а за ним, до крошки подобрав свои пышки и до дна допив кофе, из пышечной вышмыгнули бабульки, продавщица закрыла входную дверь изнутри на железный запор, ушла в такую же крошечную подсобку и там от души наревелась, сама не понимая с чего..

И оба они не знали, что Алешкина бабушка, а Фроськина – так звали продавщицу пышек – мать, обе были родом из одной деревни – Ольховки, что на Новгородчине. Жили аж в соседних избах, вместе росли, бегали в клуб на танцы, тяжело работали в колхозе, а затем разлетелись в поисках культуры. И как удивительно, что десятки лет спустя, дорожки их деток пусть не надолго, но пересеклись таки в большом, одуревшем от суеты городе, и в детках тех, совсем городских, что-то мистическим образом проснулось – и ведь даже не забытое, а вообще – неведомое. Неведомое, но сохраненное.

А  раз сохраненное, то… ведь не в последний же раз Алексей спешит по Разъезжей!

 

VIP-ПЕРСОНА

 Толпа прихожан слабо колыхнулась, люди расступились, освобождая проход женщине-служительнице в синем сатиновом халате, держащей в руках стул. Она приставила его к колонне, неподалеку от иконы «Знамение», куда тут же была усажена древняя старуха.

– Во, как барыня! – беззубо прошамкала бабка, осторожно повалясь на мягкое сидение.

Место и впрямь замечательное! Мне, неисправимо современному, на ум пришло такое, распространенное в средствах массовой информации, определение – VIP-персона.

Еще бы! Сегодня Рождество Христово, служба архиерейская – сам Владыка служит, и старая здесь же – прямо у Царских Врат.

Но VIP-персона, немножко посидев, начала ерзать. Она шпыняла корявым пальцем рядом стоящих прихожанок, что-то бормотала, жалко тряся головой. Те оборачивались и едва послушав, отмахивались от надоедной старухи.

Я, грешным делом, сам раздражился. Ну бабка! Ей все условия создали, а она еще недовольна – обзора дополнительного требует, понимаешь! Сделал над собою усилие, вспомнив, что сегодня причащаться, ушел в молитву.

Когда возгласили «Святая Святых», я, как мог в толпе, поклонился, дотянулся до пола кончиками пальцев и затем меня в общем порыве вплотную прибило к старухе.

Она и мне тоже что-то бормотала, настойчиво так, оживленно жестикулируя и делая попытку подняться.

– Чего тебе, бабушка? – не очень доброжелательно переспросил я, наклонясь, невольно ощутив стариковский запах, глядя в ее выцветшие, но странно детские, глаза.

– Сядись, милай! – разобрал с трудом – Сядись, жаланный, притомился ведь! А я постою, насиделась!

– Сиди, сиди, бабуля, – растроганно промямлил я, – Сиди, родная!

Бабушка нехотя опустилась. На хорах запели «Рождество Твое…»

Оказывается, всю службу эта «древность», переживая за то, что сама сидит, а все люди вокруг стоят, предлагала поменяться с ней местами. Такая вот VIP-персона неправильная!

И на нее, и на меня, не сильно строго; по случаю Праздника, наверное, смотрел с деиисусного ряда Новорожденный Именинник.

 

В ОКУЛОВКЕ

Невзрачный «Пазик» со внушительной надписью, начертанной чьей-то озорной рукой на обиндевевшем грязном борту – «Окуловские авиалинии», с натужным рычанием выбрасывает густые и белые на морозе выхлопные газы, стартует от автобусной остановки, расположенной прямо напротив деревянного барака, из обледенелого окна которого нас провожает смиренным взглядом бабушка Паня. Ее мы только что проведали: вручили коробку конфет, попили чайку, побеседовали, в общем – утешили. И сами утешились, потому как общение с пожилыми, мирными людьми успокаивает не хуже рыбацкой зорьки: начинаешь понимать, пускай и смутно, что наши повседневные дела – суть суета, ерундистика, не стоящая огорчений.

– Сколько стоит в Новгороде билет на автобус, – перекрикивая шум мотора и дребезжание салона, спрашивает у меня родитель – питерский пенсионер, после того как мы отдаем замерзшей женщине-кондуктору по шесть рубликов с носа.

– Уже семь, – кричу я в ответ.

– Водка стала семь и восемь, все равно мы пить не бросим, – вспоминает со смехом мой непьющий батька перестроечную частушку.

– Передайте Горбачу, нам и десять по плечу! – подхватываю я, слегка ностальгируя.

– А кстати, сколько сейчас-то стоит бутылка? – так же громко произношу, не подумав, и сразу, спохватившись, втягиваю голову в плечи.

Ну, если слышал кто! Сейчас разоблачат, как американского шпиона и на ходу выбросят из автобуса. Что бы наш, русский человек не знал, сколько стоит  бутылка самого популярного вещества, предмета первой необходимости!

Граждане, я свой!  Я – русский! Но я, действительно, теперь не знаю, сколько она проклятая стоит. И знать не желаю! А брякнул, дак это не подумавши! К чему мне знать! Абсолютно незачем!

 

СВЕТКА

Светка сильно гордилась своим парнем. Еще бы! – Витька в свои неполные восемнадцать выглядел на все двадцать пять, был красив, модно одевался – родители удачно устроились на лесопилке и денег им хватало и на выпивку для батьки, и сынка побаловать. Красавец парень чувствовал себя уверенно среди худосочных сверстников, а Светка тоже была симпатяга, хоть и из неблагополучной семьи. А где  они – благополучные семьи сегодня?

Витьку пытались отмазать от армии, но в военкомате «сгорел» на взятке нужный человек, хорошо еще, что не на Витькином деле. Пришлось парню идти в Вооруженные Силы. Зато «отвал» был такой, какой положен крутому чуваку – водки хватило, даже осталась еще, только деньги кончились у родителей.

Конечно, Светка обещала ждать! Что самое удивительное, обещание свое исполнила – ни одному «худосочнику» – бывшему Витькиному корешу, не удалось самоутвердиться через это дело. Одного она шарахнула на автобусной остановке кулачком в лицо, а после, с Дальнего Востока, пацану позвонил на мобильник информированный Витька обещая интересный разговор, как дембельнется.

– Ты, земеля, лучше тоже призовись! А то, я что-то теперь студентов не очень уважаю!

Студент клялся, что выпил лишний флакон «Охоты» и перепутал Светку с Иркой.

– Точно? Ну тогда кинь сотню на этот номер, а то у меня с лавэ плоховато. А пиво пей осторожно, а то перепутаешь Ирку с Фикусом..

Фикусом на поселке звали придурковатого цыгана, который тусовался около автобусной остановки, подбирая окурки за пассажирами и пассажирками.  После пассажирок «хабарики» оставались поменьше (они курили жаднее мужиков) и испачканными помадой – это так, к слову, потому что Фикус не брезговал никакими.

– На, Фикус, кури! – Витька-дембель, в роскошной «парадке», протянул цыгану пачку «Винстона». К могучему Витькиному плечу, украшенному зеленым сержантским погоном пограничника, прижималась счастливая Светка, терлась ухом о неустанную аксельбанту.

Свадьбу отпраздновали через полгода. К тому времени Светка уже не влезала в свои старые джинсы, купила другие, посвободнее. Вместе с коляской, которую вообще-то заранее покупать – плохая примета, но ее, замечательную, с прозрачными окошками, «подогнали» хорошие знакомые по сходной цене.

Перед свадьбой Светка попросила Витьку, чтобы он не напился. Просьба эта была не лишней, поскольку Витька, с тех пор, как вернулся со службы, пил не просыхая.

Витька напился все-равно. Первой брачной ночью его уже было не заинтересовать, но дело свое он знал туго и исполнил даже в полуневменяемом состоянии. То, что невеста была «непраздной», «партнеров» не смущало.

У них родилась девочка Лиза. Она много болела, пока была совсем маленькой. Ей давали сильные лекарства, вылечили, но уже к четырем годикам она осталась совсем без волосиков. Даже реснички не растут.

Витька по-прежнему самый крутой чувак в поселке. Он целыми днями пасется с друзьями на поселковой площади, около современных, отделанных металлом и пластиком, ларьков. Веселый Витькин голос слышно издалека:

– Ну ты, типа, вооще, Колян, затупил!

Со Светкой они недавно развелись. Так ей посоветовала Витькина мать, гладя внучку по лысенькой головке:

– От него все равно толку не будет, Света, – сказала она, – А ты, может, еще устроишь жизнь!

Светка и сама малость выпивает, за что ее сильно ругает, а один раз даже ударил, ее новый сожитель Камал. Она ждет еще одного ребенка от Камала, а тот хочет, чтобы его сын был здоровым. У Камала несколько таких Светок. Он их всех любит, покупает подарки. Он и к Лизе, кстати, относится неплохо. Обещал Светке оплатить поездку в Питер, чтобы полечились.

Сидит Светка дома у окна, чистит картошку и поет: «Я беременна, это  временно!» А Лизка стоит рядом, держится за мамину коленку и улыбается. Она очень хочет братика.

 

МОБИЛЬНАЯ СВЯЗЬ

У него тоже есть мобильник. Куда денешься, примета времени, да и по работе он так необходим. Речь не о том.

Вот что печально – чуть больше десятка лет тому назад люди и представить себе не могли, что так запросто можно связаться друг с другом. Запросто?

...Он тогда служил в армии, офицером после института, в Под­московье. Какой там мобильник! Для того чтобы переговорить с близ­кими,  нужно было битый час трястись на пригородном, до рези­нового отказа набитом автобусе, выстаивать часовую же очередь на горо­д­ском почтамте в Загорске (ныне снова Сергиев Посад), предвари­тельно наменяв «пятнашек». Но, Боже, как билось сердце в ожидании, пока осуществится соединение, как радостно было после щелчка услышать желанный голос жены, маленького сына – эти вос­по­минания на всю жизнь! И это было ему не трудно, нет. Он этим жил!

Сейчас достаточно «снять блокировку» на «трубе» и выбрать номер из списка. Но это сделать невероятно трудно, даже невозможно. Они жи­­вут в разных городах, семья распалась, как многие другие. Скучно, господа!

Примечание – слово «мобильник» автоматический редактор в компьютере красным подчеркнул как ошибочное. Предложил ввести замену – «могильник».

 

МЫСЛИ

Я смотрю из окна своего кабинета на площадь Островского, кусочек Невского. Над городом нависла негрозная, но всеобъемлющая туча. Зашелестел дождь, а вместе с ним усилился шум машин, спешащих по делам, как будто звукооператор вывел повышенную громкость. От этого сразу увеличился эффект пространства, которое я восхищенно созерцаю через старинное арочное окно постройки Росси. В какой-то момент я вдруг почувствовал себя эфиром – духом, который в любой момент времени может оказаться в любой точке пространства, для которого нет преград и который может находиться во всем – в ветре, в дожде, в зайчонке, в голубе, в мальчике, шлепающем босыми ножонками по тропинке.

Да, я помню ту тропку – над крутым склоном, над рекой Порусьей. Мне три годика, я впришлепку мчусь по нагретой пыли. Я свободен от пороков взрослых, мне ничего не надо, только перемещаться и осязать. И сдается нынче, что тогда органов чувств у меня имелось поболее, нежели теперь.

Может это и есть Рай?

 

СОБАКИ

Там, где серая лента переулка Крылова впадает в озерко площади Островского, на небольшом зеленом островке газона прочно обосновались собаки. Собаки настоящие, городские, я бы сказал даже – фирменные.

Они фирменные потому, что держатся так же уверенно, как какой-нибудь французский актер в затрапезных джинсах и с недельной щетиной на международном кинофестивале. Фирменные потому, что даже при всей своей грязноте и шелудивости сразу производят впечатление «собак с Невского», «истинно питерских дворняжек».

Не такие уж дальние предки этих собак добродушно скалились на Федю Раскольникова (или кто там послужил его прообразом?), настороженно – на лошадей, зло рычали на пьяных прохожих, осторожно – на городовых.

Собаки плодились и размножались, их усыпляли в ветлечебницах в соответствии с постановлениями городских служб, убивали – без постановления, просто по странной прихоти, но все-таки… все-таки основная масса людей смотрела…  и смотрит на них, думаю, так же, как смотрю я, когда спешу мимо на работу – с добрым и состра­дательным чувством. А некоторые еще и бутерброд какой пожертвуют – вон, бумажка от него промасленная на газоне – к ней, к бумажке, уже направляется с незлым ворчанием мужичок в спецовке. Он как бы и сердится на живность, причину безпорядка, но так… по должности, не более.. Эти собаки ему самому нужны, потому что он сам… часть Невского, часть Питера, именно того Питера, который непостижимым образом влезает в душу… живую душу, именно живую, пусть даже и нерусского происхождения.

Собаки, собаки! Я бы, может, и не стал бы тратить на вас свое творческое вдохновение, тем более, что вы опять отловили какого-то беднягу голубя и сожрали его, распустив перья на пресловутом газоне. Но недавно стал  свидетелем интересного случая, а потому пою вас, грязные дворняжки!

…Приехал в полк к сыну, который третий месяц, как служит в армии, в пограничных войсках, а его нет в расположении – у них сегодня баня. Прыщастый новобранец из Челябинска доложил, что «скоро уже должны быть обратно», а затем, без никаких вопросов рассказал все о своем незатейливом и коротеньком прошлом.

Есть такой солдатский синдром: новобранцы признают любых родителей, как бы отчасти за своих собственных. И, соответственно, наоборот – родители, чьих деток «забрили», с особенным участием относятся к любым мальчишкам в форме. Потому я слушал парня с искренним вниманием и уже хотел отделить ему часть провизии из пакета, но тут  из-за многоэтажек показалась зеленая колонна.

Я напряженно всматривался в сплошную массу нововведенных кепок – уж не знаю, как они называются по-уставному – с заведомо безнадежным упрямством пытаясь распознать там голову сына. Колонна приблизилась к перекрестку перед КПП и вынужденно остановилась, потому что тут, как из прорвы, повалил проезжий транспорт – и грузовой, и легковой, все на приличной скорости, не желая пропускать солдатню.

Ребята, сопровождавшие колонну с красными флажками, наверное, тоже были «салабонами», потому как растерянно застыли перед ревущими авто, не решаясь ступить на проезжую часть. У меня в ду­ше возникло чувство невольного раздражения на охламонов-води­телей, не уважающих свою родную армию и препятствующих моей долгожданной встрече с сыном.

И вдруг… с территории части с неистовым лаем вылетела целая свора псов. Я уже потом , от сына узнал, что это лишь дворняжки, что они само­вольно «прописались» при «учебке», а сейчас восхищенно смотрел, как псины организованно –  единой волей и самоотверженно выскочили на дорогу прямо перед машинами. Те с визгом тормозили, едва не врезаясь друг в дружку, а животные злобным лаем предупреждали о строжайшем запрете на движение до тех пор, пока колонна не перешла через дорогу.

– Они, что у вас, дрессированные? – спросил я уже потом у сына.

– Нет. Они, знаешь, папа, какие умные! И злые! Но солдат никогда не трогают, а вот на офицеров рычат. Не на всех. Лейтеху нашего, например, они любят. А вот замполита, того всегда облают. Он их уже обещал ликвидировать.

Да, когда у пацана выдалась минутка посидеть на скамейке и потосковать по родным, видать, псина, сама тоже бездомная, чует, что это ее товарищ по несчастью и признает особо. А за своего, сами понимаете – надо при случае постоять!

И вот смотрю я на них, дремлющих на питерском газоне, и невольно возникает чувство, что собаки эти чего-то терпеливо дожидаются. Чего? А того самого – когда их, наконец-то уже, позовут домой. Домой, понимаете?! А где дом у них? А не там  ли, где и у нас? Может, все  мы так – прилегли на газоне… перехватили кой-чего по случаю. И ждем, ждем чего-то. Хозяина, команды? Ждем, кто терпеливо, а кто, глупо гоняясь за миражами… которых на Невском, ой как, много!

И не только, наверное, собаки, ибо:

«И всякое создание, находящееся на небе и на земле, и под землею, и на море, и все, что в них, слышал я, говорило: Сидящему на престоле и Агнцу благословение и честь, и слава, и держава во веки веков!» (Откр. Иоанна Богослова, 5,13)

 

КРЕСТНЫЙ ХОД

Солнце немилосердно палило. Люди стояли и смотрели, как из кузова  грузовика вздымали очередной крест-громадину, прикладывали его на очередную спину, прошитую стежкой позвонков. Крест отпускали, страдалец охал и на полусогнутых отправлялся в путь. Услужливая рука из толпы нахлобучивала на его голову колючий венок, молодуха снова сплевывала шелуху подсолнуха в багровое от натуги лицо. В очередной раз взвизгивала гармошка, пьяный ухарь кричал частушку. Подымали борта, с лязгом закрывали замки, разгруженная машина отъезжала, и на ее место тут же становилась другая – приземисто присевшая на выпрямленные многотонным весом рессоры. Снова и снова повторялась одна и та же процедура, никому не надоедая, пока не закончились разгружальщики – обратно они уже не возвращались.

– Так! Я не понял! – рявкнул  носатый начальник  в кожаной спецовке – Кто следующий?

Ответом была тишина. Народ безмолвствовал, смолил махру и по очереди прикладывался к бутыли с самогоном.

– Ну, мне что, до ночи с вами здесь торчать? Что, нет сознательных?

Опять тишина.

Начальник разошелся не на шутку. Он кричал о том, что отказывается руководить этим сбродом, что с таким народом ничего хорошего не жди, что все нужно только ему,  что пускай простаивают машины, пусть летит план к чертовой матери и т.д. и т.п.

Парень с гармошкой поморщился, снял ее с плеча и протянул молодухе: – Держи, Нюрка! Ты вроде могешь!

Через ворот стянул потную, рваную рубаху, бросил в сторонку на траву, поиграл литыми мышцами и слегка присел:

– Давай, опускай помалу!

Те, что в кузове, не заставили себя долго ждать.

Шипы венка впились в смуглую кожу лба и висков, брызнула кровь. Хилый мужичонка, выскочив из толпы, с размаху навесил парню по сопатке. Нюрка смачно плюнула в разбитое лицо, умело растянула меха гармонии. Неохотно, но дружно подходили к машине новые добровольцы-грузчики. Начальник что-то деловито помечал в блок­ноте, укрывшись в тени осины, дрожащей ветками на слабом ветру.

 

ЭКИПИРОВКА

К Праздничной иконе склоняется молодая девушка с ребенком на руках, точнее, ребенок пристегнут к телу матери специаль­ным приспособлением: и впрямь – удобно, плюс к тому же – красиво и модно, даже у верующих. Ничего плохого в такой практичной экипировке, наверное, нет – лично мне приятнее глядеть на эту аккуратную и симпатичную молодку, нежели на некоторых «шибко православных» нерях, озабоченных лишь тщательным соблюдением церковного распорядка.

Но! – опять это отрезвляющее «но!», вновь вспоминаю ту  женщину из Екатеринбурга.

Это было в день памяти Царственных Мучеников. После четырехчасовой с лишним Всенощной многотысячный людской поток вылился из Храма на Крови, построенного на месте бывшего Ипатьевского дома и с хоругвями, иконами, молитвенным пением крестным ходом двинулся в тридцатикилометровый путь – к скорбно известной Ганиной Яме.

Со стороны это очень красивое и величественное зрелище, можно представить! Однако, это и весьма сложный труд, что становится мне ясно уже после первых нескольких километров пути. Даже несмотря на то, что я, по совету родителя, заблаговременно, еще дома – в Новгороде, позаботился об экипировке – подобрал удобные, легкие ботинки, теперь надел шерстяные носки, а также с учетом моих неплохих спортивных показателей, мне тяжко! Невесомый в обычных условиях фотоаппарат чувствительно врезался в шею, а современная куртка, хоть и со специальной вентиляционной подкладкой, вся, как есть, напиталась потом. Конечно, это с лихвой компенсируется ощущением Праздника, но нелегко, тяжковато даются километры.

Екатеринбургский Владыка, шествующий во главе процессии, задал хороший темп – некоторые бабушки почти бежали. Вот и она, одна из многих, что запомнилась мне, женщина приличного возраста, в неуместно теплом плаще, который она, видимо, надела из-за отсутствия выбора и опасаясь непогоды, с какой-то немыслимой авоськой в руках, невесть чем, но явно увесистым, заполненной и, что меня просто убило, в каких-то «каблукастых», ну, никак не предназначенных для длительного марша, туфлях на босу ногу с инквизиторскими ремешками, уже до крови истерзавшими ее немолодые ноженьки с варикозными венами. Она не шла, а трусила, другого слова не могу подобрать, стараясь не отставать от людей.

Мне заполнились ее лицо, глаза. Не фанатичные, нет! Но по-настоящему счастливые, сознающие, что она является частью этого великого действа, этого благодатного события.

Я протянул руку, предложил понести ее багаж. Но женщина как-то недоуменно отшатнулась от меня и еще прибавила темп. Ей явно было не до  бытовых мелочей и условностей,  женщина находилась вместе со всеми и в то же время глубоко в себе. Я с каким-то непередаваемым чувством проводил ее взглядом и забыл, поглощенный происходящим, тогда еще забыл. Но через год с лишним, уже в Великом посту, при чтении Канона Андрея Критского, досадовал, что не догадался взять, как другие предусмотрительные богомольцы, подложить что-нибудь под колени. Каменный пол в Софии,  это суровое испытание, доложу Вам! И тогда вдруг вспомнил ту женщину и решил терпеть. И нет-нет, да и вспомню теперь – с поводом и без.

 

ЗМЕЯ

Алеху Николаева на селе называли Алексеем Божьим Человеком – уж очень он был верующим. И это, несмотря на то, что брат его старший командовал группой бедноты сельского актива, а батька сызмальства воспитывал сыновей кулаком и вожжами, но не духовным образом – строгий был родитель и выпить любил не в меру.

На Алеху отцу гневаться приходилось не так уж часто, работал тот на совесть, отца почитал – все, как предписано Священным Писанием. Покойную матерю свою Евфросинию поминал на каждой Литургии – и в записке, и про себя, на пении Херувимской.

Главное, что смущало родителя, отстраненность Алехина от мира сего: ни на гулянки парень не ходил, не выпивал: коли выпадет минутка, сидит чего-то на каменной плите; могиле безвестного имени строителя сельского храма, установленной прямо в церковной ограде, у южной стены, именно там, куда сорвался с кровли погибший во славу Божию.

Но не просто сидел, а Богу молился Алексей на той могиле. В числе обычных для верующего просьб о здравии близких, о тихом и безмолвном житие, молил парень у Господа, чтобы даровал Тот ему возможность выучиться. Это теперь образование воспринимается молодежью, как нечто обязательное и не очень приятное, а тогда… Впрочем, что тогда было, можно лишь предполагать, но Алексей учиться очень хотел и безусловным авторитетом по простоте душевной признавал любого приезжего, кто объявлял себя за ученого. К счастью, таких до поры практически не было, потому и Алексей в «темноте» своей был чист и светел. Повторюсь, земляки его любили, да и было за что.

Но и старшего брата он почитал безусловно. Через него и сошелся с «образованными», которые в два счета объяснили пареньку про эволюцию видов, угненение бедных богатыми и про чудовищный обман насчет райского будущего со стороны хитрых попов.

На беду, поп местный, действительно, был хитрован – ложку мимо рта не проносил. Одним из тех, кто полностью доверял батюшке, был тот же Алексей. Крестный ход, бывало, по случаю засухи – обязательно Алеха несет икону праздничную и громче всех выводит: «Спаси, Господи, люди твоя!», избы кропят – опять же Алеха с ведром освященной воды и тем же пением в главных помогальщиках у батюшки, а после молебствия еще и поможет донести священнику до крепкого дома, миром рубленного, пожертвования благодарных прихожан. Прихожане-то благодарили кто чем, но после, вне зависимости – пошел жданный дождь или нет, батюшке косточки перемывали. Батюшка же, коль и согрешал сребролюбием, на Соловки ничего после с собой не забрал, где и умер, разделив скорби со своей братией. Это совсем другая история, нам толком неведомая. Служил он, тем не менее, исправно – одной из причин, по которой на него искушались сельчане, были как раз обязательные и продол­жительные «стояния» и артистизм, с которым  проводились службы. Оно и понятно – мужику надо скорее в поле или до лесу, а тут – стой и слушай возглашения, не то епитимийку схлопочешь!

Алексею после таких случаев и доставались не сказать, что частые, но весьма увесистые затрещины от батьки: «Озверели вы со своей леригией, просвирники!» Но остальные деревенские, снова повторяюсь, за чистоту и силу веры любили парня, к тому же и эксплуатировали в своих интересах его как безотказного, когда была нужда.

Тем удивительнее сельчанам было видеть Алексея с мутными от самогона глазами во главе активистов-комсомолистов, намере­вающихся завалить крест на церкви.

– Олеха, от тя мы такого не думали! – заявил дед Еграшов, стоя в калитке церковной ограды – Дурья башка, а ну как накажет Никола! Валите домой, сопленосые!

– Ты, дедка, видать не насиделся под арестом! – шумели комсомолисты – Скажи лучше, иде сынок твой? На хуторе эстонском прячется?

Сын деда, тоже Алексей, действительно скрывался от властей. Самого деда не­давно лишили избирательных прав, два дня держали в Окуловке под стражей, а сейчас пугали забрать дом и хозяйство. Потому деду Ефиму не с руки особо бы­ло портить отношения, тем паче, что особо религиозным и его назвать было нель­­зя. Но «ндравный карахтер» не позволял отступить перед неуважаемыми на селе охламонами, потому дед загораживал проход, размышляя, как достойно оставить позицию.

Масла в огонь подлил Колька Зыбин – цыганистый высокий парняга, шутейно замахнувшийся на Еграша жердиной. Такой наглости старик спустить не мог, сапогом ткнул Зыбенка в мотню так, что тот заорал от боли. Алеха поддал скрюченному Кольке еще пендаля, поскольку уважение к старшим не утратил.

Кольку в компании не любили, с хохотом и шутками активисты проскочили в освободившуюся калитку и направились к восточной части церкви, намереваясь с крыши алтаря осуществить задуманное.

Алехин батька, как уже сказано, не очень веровал. Но, видя странную пе­ре­мену в Алексее, испытывал почему-то неприятные чувства и не знал, как быть. Старший Серега давно жил сам по себе, дерзил, насмешничал отцу и тот, видя, что  безсилен влиять на сына, махнул на него рукой – как отрекся. Но младшего он продолжал в глубине души любить, потому что любил в нем свою молодость, свою ушедшую чистоту, жену умершую, которую в совместном жи­тье презирал и обижал, а ныне, задним числом, потихоньку мог понимать и жалеть.

Но он же оставался практичным мужиком – власть жестко требовала исповедания нужных ей ценностей, а батька сильно надеялся, что Алеха сядет на трактор и стареющему отцу не придется рвать жилы на пашне. С району обещали, что если церкву приспособят под хранение и ремонт техники, то два трактора разнарядят в Заручевье в течение месяца, а дело было в августе – предстояла унылая осенняя вспашка.

Поэтому он сам дал сынам большую бухту крепкого «ванильского» каната, посоветовал, как, привязав груз, с крыши алтаря забросить-закрутить его вокруг основания креста и взобраться наверх. Парни, хряпнув по стакану, ушли. Отец остался, душа почему-то болела, и он подсел к столу.

Тем временем, активисты приставили кособокую лестницу к стене алтаря, полезли трое – Алеха, брат Сергей и еще один – заезжий с района. Громыхая кровельным железом, походили по «священной» кровле, поглядели на раскинувшуюся внизу красоту – церковь находилась на возвышении, и даже с нижней крыши все: и деревня, и разнотравные поля, и безкрайний лес, вся благодать оказалась, как на ладони.

Красота не могла не трогать, даже тронутые гнильцой нигилизма, но ведь человеческие,  сердца. С Алехой же творилось непонятное: он пребывал будто в страшном сне, враждуя сам с собой. Страшная обида жгла сердце. Как же так! – ведь он верил, он поклонялся, он стольким пожертвовал в своей юности ради грядущей «настоящей» жизни. И вдруг, оказалось, что все обман – у человека на заднице есть остаток обезьяньего хвоста, ему надо успеть пожить в охотку, пока не пришла пора умирать. Как же так! Все это – зрелая зелень леса, полевая пестрота, угадываемое за деревьями лесное озеро – это все получилось само собой, а не создано мудрым Господом для своего творения, венца природы – Человека.

Снизу грозил кулаком дед Ефим Еграшов, сызнова пугал Николаем Чудотворцем.

– Погоди, дедушко! – пробормотал себе под нос Алексей – Вот  мы и проверим – коли есть Господь, так неужто допустит!

В народе ходили различные истории, будто при поругании сельских храмов, которые массово проводились уже несколько лет, происходили всякие чудеса и пагубы на головы безбожников. Все это случалось где-то далеко, а вот в соседних селах никаких чудес не случилось, если не считать, что угловский Ванька через неделю после такого геройства попал по пьянке под железнодорожный состав.

«А и лучше под поезд, чем этак-то, с рудиментом энтим!» – подумал Алеха и машинально почесал копчик.

– Ты чего ж… трешь! – засмеялся Серега, хрустевший огурцом. Они с приятелем уже приладились на еще с утра нераскаленной, но, как раз, приятно теплой крыше «культурно посидеть» – Давай, не боись! Закругляй свою леригию! В газете пропечатают – братья Николаевы несут свет знания!

Алексей вспомнил из Апостолов: «Бог есть Свет и нет в Нем никакой тьмы…» Слезы навернулись на глаза, он стиснул зубы и раскрутил канат с привязанным к нему железным пальцем от плуга.

Сразу не получилось – железяка грохнула по куполу, потом о крышу,  рядом с дурашливо втянувшим в плечи голову третьим парнем.

– Не быть тебе, паря, ковбоем, – осклабился он прокуренными зубами. Алексею, мирному от рождения, вдруг мучительно захотелось сунуть ему кулаком в лицо.

Кидали, кидали – все по очереди, ничего не получалось. Серега сообразил, что нужно подвязать крюк, который валялся у них в огороде, слез на землю и побежал, расталкивая собравшихся мужиков и баб.

– Серый, огурцов еще нарви, – заорал ему вдогонку заезжий, потом сам, подумав, начал слезать.

Сидеть без дела одному на крыше, чувствуя неодобрительное внимание толпы, Алехе было очень неприятно. Слазить тоже не хотелось. Он с независимым видом прошелся по крыше, снова взял канат, прицелился, раскачав железяку и…  получилось! – канат обвился вокруг железного многогранника, служившего основанием креста, еще парящего над русской землей.

– Заберусь, да огляжусь пока, – подумал Алеха – Ну, Господи, помоги! – легло на язык привычное, он хотел сплюнуть, но… забоялся.

Руки, привычные к труду, легко вздымали тело по удобному, ухватистому канату из мягких, натуральных прядей. Высоты до карниза было всего несколько метров, затем, держась за канат, нужно было лишь подняться по крутой крыше церкви и подтянуться на небольшой куполок к кресту.

Алексей почувствовал себя уверенней, перевалив через карниз и встав на ноги – почти у цели, когда внизу поднялся  шум.

– Змея, Леха, змея! – кричали из толпы, махали руками. Какая-то девка уже визжала со всей мочи.

Он недоверчиво огляделся, потом посмотрел назад и… обмер. Совсем рядом струилась по канату, будто вплетаясь в него, и переливалась от яркого солнца, аспидно-черная лента. Алехе померещился… да нет, он явственно увидел на голове у змеи красный гребешок.

– Свистун?!! – мелькнуло в голове.

Свистунами в округе называли наполовину мифических змей с петушиными гребнями на головах, которые, по рассказам встречавшихся с ними сельчан могли свистеть. Наполовину мифическими эти змеи были лишь потому, что уж очень нелепые вещи рассказывали о них – дескать, отдельные особи достигают нескольких метров в длину, а головы у них – как лошадиные черепа. С другой стороны, рассказывали это такие очевидцы, которым можно было доверять, не брехунцы, как семейка Зыбиных.

Но откуда взялась змея? Из веревочной бухты? Грелась на крыше?

Это мысли мои, не Алехины. Алеха, наверное, не размышлял, его просто охватил мистический ужас – он принялся дергать,  раскачивать канат в смешном и опасном намерении стряхнуть змею. Это продолжалось недолго…

Конечно, крюк был бы предпочтительнее. Железяка  была только прижата к куполу веревкой и от рывков она скоро высвободилась…

Алеха, уже падая, все еще боялся встречи со свистуном. Поэтому приземлился с самой-то верхотуры мимо крыши алтаря, на другую, южную сторону церкви, со всего маху ударившись левым плечом о ту самую могильную каменную плиту, на которой любил прежде посидеть.

Прибежавший брательник, извергая хулу и проклятия, бросил принесенный крюк, опустился на колени рядом с Алехой.

– Ты чего это так-разэтак, без меня, я же…  за крюком… ну, как ты?

Алехино лицо, искаженное болью, озарилось вдруг блаженной улыбкой, такой неуместной по причине страшно торчащей из разорванной, окровавленной рубахи, костью ключицы.

– Есть, Серега, – проговорил он счастливо – есть Бог! Сами вы обезьяны!

И здоровой правой рукой наложил на себя крест.

 

БЕЗ НАЗВАНИЯ

В числе прочих я набрал в компьютере еще один маленький рассказик-рассуждение. Результатом был очень доволен – думалось, что глубоко копнул. Но какой-то червячок не давал покоя, копошился, грыз. Я, возьми, да и допиши в рассказике-то – Господи, не дай впасть в ересь! И что вы думаете! – компьютер принялся при открытии моих трудов выдавать сообщение о системной ошибке и о принудительном закрытии файла. Я бился-бился над такой проблемой, поскольку под вопросом оказалось все мое «Возвращение домой». И только, когда удалил тот «сомнительный» рассказ, компьютер «успокоился». Отвел Господь!

  

 

СТАРУХА

 У Праздничной иконы, как согревшись от свечей,
Стоит, опершись на клюку, старуха древняя,
И некуда спешить – давно коровы нет у ей,
И дома бабку ждет лишь кот, наверное.
А с домом тем беда – уж набок крышу завалило,
Упала бы стена, да Чудотворец держит угол,
У бабки непутевых деток водочка сгубила,
Давно, еще при Лёне, Колька-младший умер...
А муж почти не пил, работал в эмтээс*,
Что сделали из храма Смоленской Богородицы,
Но так Господь судил, что муж таинственно изчез,
И так судил, что старая аж до сих пор волочится.
Ей смерти не дает, хоть всех прибрал давно подруг,
И чем одна живет, и в чем душонка держится,
Но кажно воскресенье прибредает к алтарю,
Спасется горемычная! – мне в это верится.

МТС* – машинотракторная станция

 

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Господи! Где еще тот день, что я предстану пред Тобой? Но я уже теперь сконфуженно признаю: «Боже, и моя жизнь, как многие-многие другие, вышла неудачной в нелепом стремлении прожить ее самостоятельно, по собственному неразумному мнению и мелким убеждениям».

Да-да-да! Жизнь дается нам, чтобы мы катастрофически поняли личную несостоятельность, глупость самости и попросились назад – под надежную руку-крыло Творца.

Отче! Согрешил я перед Тобою и, хоть больше недостоин называться сыном Твоим, но... прости,  и прими меня обратно! Вовек не подойду я к Древу познания и Еве моей закажу!

 

Санкт-Петербург – Великий Новгород                   2004 – 2005